Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров Страница 22

Лезвие выскочило быстро, с сухим щелчком. До этой секунды он ещё мог делать вид, что хозяин. С ножом всё кончилось сразу. Раз взялся за железо — значит, сам знает, что честно не вывозит.

Рашпиль выбросил руку с ножом вперёд, оскалился и прошипел:

— Замочу, чепуха.

Я усмехнулся и чуть склонил голову:

— Ну вот. А то стол, деньги, театр… Я уж думал, ты за базар вывозишь.

Рашпиль пару раз дёрнул ножом в воздухе. Даже быки у него замялись. Одно дело — толпой давить связанного. Другое — идти в поножовщину.

Лом тяжело выпрямился, сорвал мешок, сплюнул кляп и уставился на Рашпиля. Лёха шевельнул рукой с кастетом, но кулак опустил.

— Слышал, если достал нож — бей, Рашпик? — я сместился к стене, чуть вбок. — Ну давай. Чего встал?

Рашпиль с перекошенной мордой кинулся на меня, а я в этот же миг сунул ладонь в щель за старым ящиком. Пальцы сразу нашли металл. Я рванул его на себя и вытащил гвоздодёр — короткий, тяжёлый, с клювом, весь в ржавчине и копоти. «Привет» от Шкета — малой справился с задачей как надо.

Я перехватил его поудобнее, показывая, что готов пустить в ход эту штуку по-настоящему.

— Ещё кто-нибудь дёрнется — раскрою башку.

Все встали.

Все слишком хорошо понимали разницу между ножом и такой железкой в тесной копчёной дыре. Ножом ещё надо попасть. Им можно пугать, брать на понт. А гвоздодёр здесь — уже мясорубка.

Рашпиль нож не опустил, но хозяином уже не выглядел. Теперь железо было с обеих сторон. Только у него — для понта. А у меня — для ближней работы.

Собраться обратно я им не дал. Такие паузы дарят только дураки.

— Сели на хрен, — зашипел я, не сводя глаз с быков. — Это не ваш базар.

Этой фразой я отрезал стаю от вожака. И вынул из-под Рашпиля привычную опору. Один из быков выругался сквозь зубы, но сел первым. Понял: полезет — первым и словит. Второй покосился на Рашпиля, ждал команды, но тот промолчал слишком долго. Этого хватило. Второй тоже сдал назад.

Лёха постоял ещё секунду, потом медленно сел на край табуретки у стены, так и не снимая кастет. Теперь он просто ждал, куда качнётся сила.

Только после этого я посмотрел на Рашпиля.

— А теперь слушай сюда. У меня пацаны снаружи. Дёрнешься — сюда зайдут.

Рашпиль зло дёрнул подбородком в сторону окна:

— Проверь.

Сказал он это Лёхе.

Не Лому. Не Усу. Не быку. Именно Лёхе. Самый удобный. Замаранный уже, а под риск пустить не жалко.

Лёха поднялся быстро, но весь гонор с него уже слез. Он подошёл к окну, глянул наружу — и завис.

Я молчал и ждал.

Шкет всё сделал как надо. Пустил по корпусу слух, что сейчас у забора мы с Рашпилем выйдем раз на раз.

Лёха обернулся уже совсем другим.

— В натуре… — выдохнул он. — Там человек двадцать.

Вот тогда Рашпиля и передёрнуло по-настоящему. Пока разбор шёл здесь, в копоти и тесноте, среди своих, его ещё можно было выкрутить как угодно. А снаружи уже стояла толпа. Живая, ночная, голодная до зрелища. Теперь тихо решить вопрос уже не выйдет. А любая слабость — это потеря лица на весь детдом.

— Так что, дружок, прохлопал ты вспышку, когда детдом был за тебя. Я, в отличие от тебя, ещё помню, что такое пацанские понятия. Поэтому даю тебе шанс. Один на один. Во дворе.

Рашпиль завис. Хороших ходов у него больше не осталось. В этой копчёной дыре он давно надел на себя взрослую масть и приучил себя смотреть сверху вниз. Сходиться самому для него теперь было уже не по масти — сам себя в неё и покрасил.

Но за стеной стояла толпа. А отказаться выйти — значит самому расписаться, что весь его блатной вид держался только на тёмном угле и стае.

Я больше ничего не добавил.

Всё, что надо, я уже сказал. Дальше работала пауза. Чем дольше Рашпиль молчал, тем хуже смотрелся. Лёха у стены дышал тише. Один бык нервно переступил с ноги на ногу. Лом стоял согнутый и тоже смотрел только на него.

Предъява с моей стороны полетела конкретная.

Рашпиль коротко оглянулся на своих. Он понимал: если сейчас даст назад, рухнет весь его понт на весь детдом. Всё, что он строил на страхе, посыплется за одну минуту.

Рашпиль сплюнул под ноги и бросил:

— Пойдём.

Я кивнул и первым пошёл к выходу. Гвоздодёр я сразу не убрал. Нёс его до самой двери, чтобы ни одной падле не пришло в голову дёрнуться со спины. Уже у выхода положил его на копчёный подоконник. Своё он сделал. Дальше нужно было другое.

Мы вышли во двор.

У забора, у стены, у крыльца, на утоптанной земле уже стояли пацаны. Детдомовский круг. Все молчали и смотрели. И от этого молчания только сильнее давило. Здесь сейчас решалось, кто после этой ночи будет говорить, а кто — оглядываться.

Круг сомкнулся быстро, сам собой. И я сразу понял: теперь всё правильно. Здесь уже не спрячешься за понтом. Тут либо вывезешь, либо тебя увидят таким, какой ты есть.

Рашпиль вышел в середину круга и встал как хозяин. Нож, конечно, оставил внутри. Быки остались по краям. Лёха тоже вывалился наружу и встал чуть в стороне. Шкет мелькнул у дальнего края, поймал мой взгляд и сразу растворился за спинами.

Всё шло как надо.

Я встал напротив Рашпиля. На секунду взглянул на свой гипс с заметно потёршейся надписью «не продавайся». А потом медленно перевёл взгляд на Рашпиля и бросил ему предъяву:

— Ты не главный тут, Рашпиль. Ты просто под чужих лёг и решил, что теперь тебе всё можно. Своих давишь, мелких жмёшь, детдом под приблатнённую шваль подкладываешь, а потом ходишь, будто порядок навёл. Это не масть. Это гниль.

Я просто вслух собрал то, что все и так уже видели кусками. Рашпиль лёг под внешний криминал и теперь тащил этот беспредел сюда, на своих.

По кругу пошло едва заметное движение.

— Пацанские понятия — это когда своих не продают и чужих на своих не водят. А ты что сделал? Сдал весь детдом под Бдительного, чтобы самого не трогали. Это не сила, Рашпик. Это гниль.

Рашпиль поплыл. Базарить он умел, а отвечать