Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 22

class="p1">— Здравствуйте, дорогая Мария Федоровна, — начальник Реального училища рассыпался в любезностях. — Как я рад вас видеть, как рад! — он склонился к руке моей спутницы для поцелуя. — Дмитрий Иванович уже предупредил, что у нас будет учиться внук самого… — на этом слове он набрал полную грудь воздуха и, поперхнувшись, закашлялся, — … самого Ивана Васильевича Рукавишникова, — наконец, произнес он в миг осипшим голосом.

— Так понимаю, статский советник Антонов? Георгий Николаевич? — я перехватил инициативу. Понимал. что могут счесть такое поведение дерзостью, но, учитывая, что начальник Реального училища, кажется, имеет серьезный материальный интерес к моему «деду», решил не молчать.

— Федор Рукавишников, если не ошибаюсь? — тут же сориентировался начальник училища, правильно расставив приоритеты.

— К вашим услугам, — я склонил голову. — Думаю, Марию Федоровну отпустим и поговорим с вами тет-а-тет, — предложил я.

— Но… Федя… — растерявшись, супруга Зверева забыла, что называет меня по имени-отчеству и обратилась как к любому мальчику моего возраста.

— Мария Федоровна, я прекрасно поговорю с господином статским советником, и так же прекрасно дойду до дома.

— Ты уверен, что не заблудишься? — все-таки не могла успокоиться она.

— Да где тут блудить-то? — я рассмеялся. — Два шага до вашего дома. Идите спокойно, Максим уже проснулся, наверное. Не стоит оставлять младенца надолго без матери.

— Ему скоро три, не такой уж и младенец, — возразила Мария Федоровна. — Но ты прав. Федя, мне лучше пойти домой. Не опаздывай к обеду.

Я кивнул и, проводив ее взглядом, направился за начальником училища в его кабинет.

Обстановка в кабинете обычная. Портрет Государя, стеллажи с книгами и бумагами, стол, несколько мягких стульев. Георгий Николаевич придвинул к столу один из стульев, сам прошел к своему месту. Три арочных окна за его спиной заливали комнату светом.

— Итак, молодой человек, вы весьма развиты для своего возраста, — начал он. — Хотя нам тут сообщили, что вы дичитесь людей. Тем более, что на домашнем воспитании были, с детьми, практически, не играли. Друзей у вас тоже не было. Позвольте узнать, почему?

И начальник буквально впился в меня взглядом.

Я не торопился с ответом. Давно известно, что стоит сказать человеку то, что он хочет услышать — и ты вполне нормальный, ты свой. Что ж, не буду разочаровывать статского советника. Единственное, о чем пожалел сейчас, что забыл кулон в ящике комода. Совсем не лишним было бы знать, что на самом деле чувствует мой собеседник.

— Лучшие друзья — это книги. Предпочитал проводить время с пользой, — ответил я, наблюдая, как ползут вверх, к краю волос, брови начальника училища.

— Позвольте уточнить, а горное дело входило в круг ваших интересов? — задал вопрос Георгий Николаевич.

— Входило. Насколько я знаю, Реальное училище было основано на базе Горного училища… — начал я, но Антонов перебил меня:

— Как-как вы выразились? На базе?..

Я мысленно выругался, вот только вчера думал, что надо аккуратнее со словами, и опять на те же грабли!

— Прошу прощения, на месте бывшего Горного училища. И преподавали там такие великие умы, как Айдаров Михаил Петрович, полковник корпуса горных инженеров. Или Петров Василий Владимирович, академик. Про Радлова вообще молчу, встретиться с ним — это моя величайшая мечта, — я не врал, это действительно так. — Встретитесь обязательно, Федор Владимирович, — расплылся в улыбке Антонов. — Они все, как случается оказия ехать через Барнаул, непременно посещают свою альма-матер.

— Практические работы проводятся на каких месторождениях? — задал вопрос, очень важный для меня. Но ответ не порадовал:

— К сожалению, этим сейчас не занимаемся, у нас все-таки Реальное училище, не горное. В основном физика, математика, черчение и рисование. Два иностранных языка — французский и немецкий. Естественно, география с историей. Не думаю, что у вас будут трудности с обучением.

— Думаю, что если и будут, то только с иностранными языками. Но подтяну. По остальным предметам я могу сдать выпускные экзамены экстерном?

Физиономия директора скисла, будто он съел лимон. Я понимал, что статскому советнику выгодно получить в ученики внука одного из богатейших людей Российской Империи. И, кстати, одного из щедрейших меценатов этого времени.

— Если вы готовы к такому серьезному испытанию, мы пойдем вам навстречу, — наконец, выдавил он из себя. — Но это сложно, юноша, очень сложно.

— Будем считать, договорились, — я улыбнулся, встал и слегка склонил голову, прощаясь. — Я замолвлю слово перед дедом, чтобы он оказал училищу вспомоществование, — пообещал ему.

Вышел на улицу.

Воздух был морозным, удивительно свежим без автомобильных выхлопов. Неподалеку от Реального училища находилась биржа извозчиков. Несколько саней стояли возле ворот, в ожидании клиентов. Извозчики тут же сбились в кучку и разговаривали, иногда разражаясь взрывами смеха. Я хмыкнул: «таксисты» во все времена одинаковы.

Когда шел мимо, от группы отделился разбитной парень с испитым лицом мучнисто-белого цвета.

— Что молодой господин, поди развлечься хотите? — развязно улыбаясь, обратился он. — Может, на Алтайскую улицу домчать? К девочкам. Там такие девки, всему обучат. А если хочется, и постарше есть, заместо мамки будут.

— Эдиповым комплексом не страдаю, — отмахнулся от него, снова нарушив обещание, данное себе: «Господи, что я несу, какой эдипов комплекс? Это надо же, Фрейда упоминать в разговоре с извозчиком, чем только думаю?»…

Пожалуй, только сейчас в полной мере ощутил, что я в другом времени.

Дальше шел, задумавшись, сильно не смотрел по сторонам. Прошел две улицы и свернул в переулок между домами Штильке и Зверева.

За спиной послышались быстрые шаги. Я рефлекторно посторонился, прижавшись к забору.

Даже не видел, кто идет следом. Все произошло мгновенно: на голове ткань, мешковина, довольно пыльная, рот зажат чьей-то сильной рукой. Я задрыгался, попытался ногой пнуть напавшего на меня и кажется попал. Послышался шипящий матерок и тут же меня ударили по голове кулаком, так сильно, что я отключился.

Глава 9

Тут же пришел в себя и забился в руках похитителя. Мне еще в этом времени киднеппинга не хватало для полного счастья. И так целый букет происшествий. Рано порадовался, что все успокоилось. Я сделал единственное, что мог: завопил во всю глотку.

Он стукнул кулаком по мешковине раз, другой, но не удержал, уронив мешок в снег.

— Замолчи, сучонок, — приказал мне. Голос был сиплый, пропитый.

— Отпусти ребенка! — это крикнул кто-то другой, голос молодой, вроде бы гневный, но была какая-то фальшь в возмущении, и мне вспомнилась фраза Станиславского: «Не верю».

Я откатился в сторону и начал стаскивать с головы мешковину. В мешке раньше держали уголь, и пыль попала в глаза, в нос, в рот. Закашлялся.

И тут же звук удара и падение тела. Я, наконец, стащил