Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 18

Я смотрел на них и кайфовал. Это был тот самый синергетический эффект, о котором пишут в умных книжках по менеджменту. Я давал идею и знание «оттуда», а они накладывали на это свой вековой опыт работы с уральским железом.

Мы учли все детские болезни первенца. Трубчатая рама стала жестче, но легче — Черепановы предложили хитрую систему косынок. Гусеницы мы теперь не клепали из чего попало, а лили траки из нашей новой марганцевой стали.

— Звенит! — восхищался Ефим, простукивая готовый трак. — Андрей Петрович, это ж вечная обувка! Ей сносу не будет!

Работа кипела. Местные мастера, глядя на то, как главные механики Демидова ползают в пыли и грязи рядом со мной, тоже подтягивались.

— Барин, а сюда чего лить? — спрашивал Гришка, таща ведро с какой-то жижей.

— Очищенное масло, Гриша! И графита добавь, чтоб скользило, как по льду!

Сборка шла с пугающей скоростью. То, на что в лесу ушел месяц, здесь мы сделали за две недели. Заводская мощь — страшная сила, если направить её в нужное русло.

Когда «Объект № 2» впервые чихнул паром и, лязгнув новыми, идеально подогнанными гусеницами, выполз из цеха, двор завода огласился таким «Ура!», что вороны с колокольни в Быньгах, наверное, попадали замертво.

Он был ниже, шире и злее своего старшего брата. Кабина была обшита не досками, а листовым железом с войлочным утеплителем внутри. Нормальные смотровые щели с триплексом (ну, почти триплексом — многослойное стекло, склеенное смолой, Раевский расстарался).

Я подошел к Ефиму Черепанову. Он стоял, вытирая руки ветошью, и смотрел на новорожденного монстра с любовью, с какой смотрят на первенца.

— Нравится? — спросил я.

— Зверь, Андрей Петрович. Чистый зверь.

— Тогда так, Ефим Алексеевич. Этот, новый, останется мне. Мне мотаться много, а комфорт я люблю. А вот «Ерофеич»…

Я кивнул на стоящего в углу двора ветерана, покрытого шрамами, вмятинами и копотью наших первых побед.

— «Ерофеич» переходит в твое полное распоряжение.

Ефим замер. Ветошь выпала из рук.

— Мне? — переспросил он тихо. — Барин… да как же? Это ж машина… Казна целая…

— Ты теперь главный механик четырех заводов, Ефим. Тебе нужно быть везде и сразу. Связь — это хорошо, но иногда надо приехать и лично накрутить хвост нерадивому мастеру. Или запчасть привезти. Лошади — это прошлый век. Бери. Владей. Только ухаживай, как за родным. Заодно и огрехи исправишь, которые в новой версии уже учли.

Мастер подошел к машине. Погладил её по теплому, шершавому боку. Обошел кругом.

— Спасибо, Андрей Петрович, — сказал он просто, но я видел, как блеснули его глаза. — Не подведет старика. А я уж присмотрю. Смажу, подтяну… Мирошка! А ну, тащи инструмент! Принимаем хозяйство!

* * *

Но настоящий шок наступил не от железа. Шок пришел из воздуха.

На третий день после запуска нашей «паутины» мы сидели в кабинете. Я, Черепановы, Кузьмич и Раевский. Обсуждали план модернизации прокатного стана в Тагиле.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет влетел наш радист. Глаза по пятаку, в руке листок бумаги.

— Андрей Петрович! Срочное! Из Волчьего Лога!

В комнате повисла тишина. Все уставились на мальчишку.

Я взял листок. Почерк был корявый, торопливый, но буквы читались четко.

«ПАРТИЯ УГЛЯ С ВОЛЧЬЕГО — ПОВЫШЕННАЯ ЗОЛЬНОСТЬ. ПЕЧЬ ЧИХАЕТ. ПЕРЕШЛИ НА АНТРАЦИТ ОТ ВОГУЛОВ. КАЧЕСТВО В НОРМЕ. АРХИП».

Я перечитал. Улыбнулся. И передал листок Ефиму.

— Читай.

Черепанов пробежал глазами текст. Нахмурился. Потом перечитал еще раз. Губы его беззвучно шевелились.

— Это… когда было? — спросил он растерянно.

— Десять минут назад, — сказал я, глядя на часы. — Архип заметил, что уголь дрянь, переключился на резерв и отстучал нам.

Ефим поднял на меня взгляд.

— Десять… минут? — прохрипел он. — Андрей Петрович, да до Волчьего шестьдесят верст! Гонцу сутки скакать! А если распутица — все двое! Я всё никак не привыкну, что эта ваша связь…

— Привыкай, — кивнул я. — Представь, Ефим. Если бы мы не знали? Они бы жгли дрянной уголь сутки. Выдали бы брак. Или, чего доброго, «козла» бы в печи словили. А мы бы тут сидели, чай пили и думали, что всё хорошо. А гонец прискакал бы завтра к вечеру с новостью: «Барин, беда, печь встала!»

Илья Кузьмич, который сидел в углу и дымил своей трубкой, вдруг крякнул и перекрестился. Размашисто так, истово.

— Свят, свят… — пробормотал он. — Это ж как… Это ж ангел Господень тебе нашептывает, Воронов? Ты ж теперь — всё видишь, всё слышишь. У тебя глаза и уши по всему Уралу разбросаны!

Я рассмеялся.

— Не ангел, Илья Кузьмич. Физика. Электромагнитная волна. Невидимая рябь в эфире. Но если тебе спокойнее думать, что это ангел с морзянкой на облаке сидит — пусть будет ангел. Главное, что уголь вовремя поменяли.

Мирон Черепанов смотрел на радиорубку, где за стеной сидел наш радист, как на дверь в иной мир.

— Это ж какая сила… — прошептал он. — Андрей Петрович, это ж мы теперь… Мы ж теперь быстрее мысли работаем!

— Быстрее бардака, Мирон. Мы работаем быстрее бардака.

* * *

«Ефимыч 2.0» — так мы его окрестили, хотя официально это был «Объект № 2» — шел мягче своего прародителя. Черепановы, черти такие, все-таки уговорили меня поставить рессоры на катки. «Андрей Петрович, ну не телега же! Позвоночник в портки ссыплется!» — увещевал Ефим. И был прав. Сейчас, переваливаясь через корни и ухабы на пути к Лисьему Хвосту, я чувствовал себя не как в миксере с гвоздями, а как в… ну, скажем, в старом добром УАЗике. Жестко, но жить можно.

Мы делали крюк. Не ради красот уральской природы — хотя она, зараза, была хороша в преддверии лета, — а ради проверки наших «апостольских» постов.

На «Ведьмином пальце» радист Сенька, увидев наш броневик, чуть не свалился с мачты от усердия. Доложил, что связь есть, аккумуляторы держат, но медведь повадился ходить вокруг да около. Пришлось выдать Сеньке сигнальную ракету и провести инструктаж по зоологии с элементами нецензурной лексики.

В Шайтанке, на лысой горе, дуло так, что слова срывало с губ. Но мачта стояла. Растяжки гудели, как контрабас. Радист, закутанный в тулуп, сидел в наспех сколоченном временном срубе и отбивал морзянку