Диктатор: спасти Союз - Руслан Ряфатевич Агишев Страница 17

— … И сейчас нам предстоит большая и тяжелая работа по наведению порядка в стране, — Янаев уже заканчивал свое выступление. — Поэтому, раз больше никто из товарищей выступить не желает, предлагаю незамедлительно приступить к…

И в этот момент Варенников, сам не ожидая этого от себя, поднялся с места, что не осталось не замеченным. Янаев сразу же запнулся и удивленно уставился на генерала. В его сторону повернулись и остальные члены ГКЧП, явно, не понимающие, что происходило.

— Э-э-э, Валентин Иванович, вы что-то хотели сказать? — наконец, Янаев опомнился и задал вопрос. — Вам что-то непонятно?

— Вопрос? Да, пожалуй, я хотел спросить, — кивнул Варенников, тщательно подбирая слова. Ведь, изнутри рвалось такое, что лучше бы никогда и никому не говорить. — Я прочитал это, — он показал на документы, лежавшие на столе, — постановления, распоряжения, проект обращения к народу. — Танки, солдаты у телецентра, запрет митингов и срочные меры по наведению порядка — это все очень хорошо и правильно. Но, главное, что и кто собирается об этом рассказать людям? Кто из здесь сидящих собирается выступить на телевидении, просто и доходчиво рассказать простым людям о том, что произошло сегодня ночью и что будет происходить дальше?

На своем месте зашевелился министр обороны, и грозно бросил своему подчиненному:

— Генерал Варенников, что вы себе позволяете? Немедленно сядьте на место!

Тот медленно повернулся в его сторону, смерил его тяжелым взглядом, словно прицеливался в него из винтовки. Маршал на какое-то мгновение даже стушевался от такого. Видно, что никак не ожидал такой реакции от своего всегда выдержанного и исполнительного подчиненного.

— Я, товарищ министр обороны, находясь здесь, рискую не только своими погонами и должностью, но и свободой, а может и жизнью, — твердо заявил Варенников, давая понять, что не собирается молчать. — Поэтому имею полное право высказать свое мнение.

Некоторое время в кабинете царило молчание. Все переглядывались между собой, но чаще смотрели в сторону Крючкова, ждали, что скажет неофициальный лидер заговора, глава всесильного КГБ. Крючков в свою очередь, внимательно смотря на Варенникова, с каменным лицом кивнул. Мол, давай говорил, что ты хотел сказать.

— Вот проект заявления для телевидения, которое совсем скоро будет озвучено с экранов телевидения, — генерал подошел к столу, взял один из документов и несколько раз тряхнул им в воздухе. — Насколько я понял, это и есть наше совместное послание людям⁈

Не дождавшись хоть какого-то ответа, генерал с жаром продолжил:

— Вы обращаетесь к советскому народу, к простым людям, к гражданам Советского Союза, так? Открою вам секрет, они вас не услышат и не поймут. Эти слова о наведении порядка, о мерах по ужесточению наказаний, о запрете шествий и демонстраций, о спасении сельского хозяйства и промышленности совсем не то, что хочет услышать простой человек. Это понятно для нас, для руководителей партийных и государственных органов, для директоров предприятий и совхозов, для ректоров вузов, академиков, но не для обычного работяги сельчанина или горожанина. На нет больше никакого единого советского народа, который все поймет и поддержит! В 30-е или 40-е годы был, в 50-е годы такой народ еще был, а сейчас его уже нет! Есть многомиллионная толпа, разделенная доходами, цветом кожи, местом жительства, политическими взглядами, уровнем образования, и с ней нужно говорить совсем другим языком! А мы готовы к этому? Мы знаем этот язык?

Варенников прекрасно знал о чем говорил, помня наступающие 90-е годы с их бесконечной чернухой, порнухой в жизни, экономике, политике. Именно в эти годы и будет до совершенство отточен тот самый язык, на котором и станут политики всех мастей говорить с народом, с простыми людьми. Это язык эмоций, конкретики, полный уличной, пацанской бравады! Здесь с высокой колокольни всем наплевать на сложные расчеты, объективность и правду! Здесь властвует не профессор с академическим образованием или ученый с десятком научных степеней, а опытный «говорун», тонко чувствующий настроение толпы!

Красочные картинки с митингов, выступлений в парламенте и предвыборной рекламы сразу же всплывали в его памяти. Это бесконечное обещание немедленного повышения зарплат и пенсий, посадки коррупционеров, раздача перед избирательными участками продуктов наборов с консервами и водкой, кривляние артистов под портретами с кандидатами на высокие и не очень должности. Все это и было частью нового языка, на котором буду говорить с народом и который он будет прекрасно понимать. И даже народ на этом языке получил другое имя, больше напоминавшее ругательство — электорат.

— Что вы такое говорите, товарищ Варенников? — возмущенно нахмурил брови министр внутренних дел Пуго. — Вы оскорбляете весь советский народ! У вас просто совершенно недопустимое отношение к советским людям! Вы забыли, что у нас самая читающая страна в мире, что советское образование — ориентир для самых развитых страны? Про какой еще язык вы говорите? Уж не про феню ли?

Варенников удивленно поднял бровь. Если уж сам министр МВД не понимал его слова, то их дело, вообще, полный швах! Как они управлять собрались, если не знают, во что превращается народ⁈ У него было полное ощущение, что все, кто сидел сейчас за столом, видели окружающий мир только из окна персонального автомобиля. Может еще председатель КГБ Крючков и представлял более или менее полную картину происходящего в стране и обществе, но никак не остальные.

— Тогда скажу по-другому, если мои прежние слова кому-то оказались непонятными, — многозначительно ухмыльнулся генерал. Он уже решил для себя, что больше не будет молчать и скажет все, что думает. Пусть эти люди, возомнившие себя спасителями СССР, услышат то, что их ждет. — Мы совершенно не готовимся к информационной войне, которая вот-вот грянет. Думаете, все станут по стойке «смирна» и возьмут под козырек? Уверены, что не будет противодействия? А если какой-нибудь крикливый депутат Верховного Совета выведет на Красную площадь пять тысяч человек или десять тысяч? Вдруг Ельцин возьмет и бросит людям клич — «Все на защиту демократии!» и «Долой путчистов-сталинистов!». Знаете, за сколько часов у здания парламента соберется сто тысяч москвичей? За три часа, четыре?

Лица у находившихся в кабинете менялись до неузнаваемости. Янаев смертельно побледнел, его посеревшие пальцы выстукивали по столешнице нервную дробь. Тучный Павлов, сидевший рядом, напротив,