Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский Страница 13

Настоящие вороньи шашки все это время были приторочены к седлу ее лошади. Вот еще одна причина, почему Бажецук кинулась за уведенным Ленькой табуном, вместо того, чтоб помогать даурам в безнадежном бою.

Бажецук вложила одну шашку Остапу в правую руку, вторую в левую. Пальцы у Ворона не слушались. Она сама согнула их на рукоятях и придержала.

Остап дернулся, было похоже на предсмертную судорогу, но потом его веки затрепыхались. Вернее, одно веко. Единственный глаз Остапа открылся.

Азовец захрипел, что-то невнятно выдавил, закашлялся кровью и попытался улыбнуться. В этот раз улыбка не получилась, лишь лицо неприятно скривилось.

— Неужто не сдох ишшо? — с сарказмом в свой адрес прохрипел Ворон. — Вот ведь живучая я гадина…

— Остап, давай поговорим откровенно, — предложил я. — Неведомо, сколько тебе жить осталось. Расскажи правду, облегчи душу.

— Да что тут рассказывать…

Он затих, и я уж подумал, что разговор закончился, так и не начавшись. Но через минуту-другую Остап снова заговорил:

— Рубанский обещал помилование, если принесу ему шашки. Я думал плюнуть ему в рожу, а он сказал, что если откажусь, то он вопрос с Азовским войском решит так, что я точно не обрадуюсь. Не знаю я, имеет ли он такие связи, чтоб влиять на государственные решения, но кто их там разберет в их кабинетах…

Остап снова взял передышку, а до меня дошло, что его предательство было, оказывается, не ради спасения собственной шкуры. Ему пришлось выбирать из двух зол, выбирая меньшее. Тоже нехорошо, однако… А как бы поступил я на его месте? Думаю, что тоже выбрал бы защиту близких мне людей. Не приведи Господь оказаться в такой ситуации. А Остапу было труднее, так как для него близкими были обе стороны. Но азовцы, конечно, роднее. Кровь все-таки.

— А прочие шашки звериные, мои да товарищей, случайно оказались в том же месте в тот же час, или это все-таки твой план? — прямо задал я вопрос в лоб.

— Не случайно, Гриша, не случайно. Каюсь, дурак я. Поздно дошло до меня, что я сделал, какое предательство учинил. Вот потому и решил сейчас в последний миг на Солодова броситься и сдохнуть, чтоб смыть свой позор. Но даже с этим не свезло, до сих пор живой…

Я молчал. Сказать было нечего. Кунаками мы стать не успели, а в отряд наш Остап как-то странно вступил. По сути, ситуация с его членством в отряде находилась в подвешенном состоянии. В прошлой жизни я бы назвал это «испытательным сроком». Только вот теперь ясно, что, несмотря на раскаяние, испытание это Остап не прошел.

Глава 5. Возвращение домой

Мы двигались в сторону аула Дауров.

Наконец-то рассвело, и жуткая ночь, о которой забыть будет непросто, осталась позади. Предрассветный туман, заполнивший все низины и сильно замедливший нас, слава Богу, уже рассеялся.

Телега с ранеными и убитыми скрипела всё сильнее. Оставалось надеяться, что она дотянет до аула. Иначе придётся перегружать тела на заводных. Свободных, конечно, хватало, черкесский табун в той бойне не пострадал, да и наши карачаевки были в порядке. Только тяжелораненых так довезти будет непросто.

Бажецук ехала рядом. Время от времени спешивалась, проверяла повязки Остапа. Делала всё быстро, молча и без лишних эмоций, но видно было, что черкешенка умаялась.

Я с Остапом больше не говорил. Семён Феофанович несколько раз поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но помалкивал. И правильно делал. Слова сейчас были лишними.

С одной стороны, я понимал, почему Остап так поступил. Рубанский прижал его через Азовское войско, через родню, можно сказать, надавил. Не свою шкуру Ворон, выходит, спасал. За своих бился так, как разумел. Как бы я в таком случае поступил тоже не скажу.

Только легче от этого не становилось.

Он ведь, паразит, все равно получается, что заманил нас в ловушку. Меня, Турова, Дежневых, Грекова. Всех, у кого звериные шашки при себе. Да ещё Бажецук туда же подтянул, хотя вроде любил её без памяти.

Пусть потом передумал, бросился на Солодова и собрался жизнью оплатить свой позор. Но раскаялся он уже поздно. Предательство, как ни крути, было.

А потому… Бог ему судья. Я же покуда простить не мог.

До полудня мы шли почти без остановок. Дорога петляла, то поднимаясь, то уходя вниз. Хан кружил над округой, время от времени уходил вперёд и возвращался. Опасности рядом он не замечал, но я всё равно не расслаблялся. Особенно после такой ночи.

Остап по дороге ещё дважды приходил в себя. В первый раз просто открыл глаз, мутно уставился в небо и прошептал:

— Лисичка…

Бажецук склонилась к нему и что-то ответила по-черкесски. Губы Ворона дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сил не хватило.

Во второй раз он очнулся ближе к полудню. Долго смотрел на меня единственным глазом. Я чувствовал этот взгляд, но не обернулся.

Наконец тропа вывела нас на каменистый выступ. Внизу открылась долина, а в ней аул Дауров. Сакли жались к склону, над крышами тянулись тонкие струйки дыма. Горцы возле домов отсюда казались маленькими точками.

Бажецук подняла руку, останавливая нас.

— Дальше вам нельзя, — сказала она.

— Знаю, — ответил ей.

Мы остановились в стороне от дороги, за россыпью крупных камней. Место удобное: и аул видно, и с тропы нас не сразу заметишь.

Глянул на Остапа. Он пока оставался в сознании, бледный, но живой. Я постоял немного, потом всё-таки подошёл попрощаться. Ворон повернул ко мне единственный глаз.

— Ну что, казачонок… — прохрипел он. — Пришли, стало быть?

Он сглотнул, а я достал из-за пазухи воронью свистульку.

— Держи. Мне она ни к чему, а тебе теперь, выходит, может сгодиться, раз шашки с тобой.

Я положил свистульку ему на грудь и добавил:

— Только аккуратней с ней. Насколько знаю, одного казака она уже сгубила. Его шашка не признала, та самая, что тебе на базаре в Прохладной подвернулась. Потому вороньё его насмерть заклевало.

— Мне бы сейчас и самому где-нибудь в канаве лежать.… — Остап прикрыл глаз. — Чтоб тоже вороньё клевало.