Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский Страница 11

— Это я уже давно приметил.

— Но смелый.

Я кивнул. С этим тоже не поспоришь.

Бажецук, спешившись, пошла к Остапу. А Ленька подбежал ко мне. Видно, хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

— Цел? — спросил я.

Послышались приближающиеся шаги и ругань на черкесском. В нашу сторону, держась одной рукой за затылок, ковылял горец, который сторожил лошадей и которого давеча приложил Леня.

Мы повернулись, наблюдая за его приближением, а Греков тем временем сказал:

— Цел, вот только плечо ушиб. Гриша, я ведь и правда думал, что того джигита наглухо.

— Не прибил, и слава Богу. Иначе могли бы с тобой уже и не разговаривать.

— Думаешь, она б со мной справилась, — Ленька, как и любой пацан, не хотел признать, что мог проиграть бабе.

— Поверь, лучше не проверять. Хорошо, что обошлось. И ты молодец, что сам не нарывался, а её послушал.

Подумалось, что Бажецук на поверку оказалась человеком не совсем уж конченым, как я уж начал про нее думать. Да, казаков порубила считай ни за что. Но тут надо понимать, кто для нее "свой". Это была абсолютно ненужная жестокость по отношению к врагам. Но по крайней мере, она никого не предавала, насколько я знаю. Даже женишка своего, получается, не предавала, так как не его шашки менять повезла, а поддельные. Впрочем, женишка-то, судя по всему, уже несостоявшегося.

— Леня, — сказал я. — Коней придержи и за горцем пригляди. Вроде ничего отчудить не должен, но мало ли.

— Сделаю, — ответил Ленька.

Я подошел к телеге и осмотрелся вокруг. Нашел среди прочих тело прокурора. Солодов лежал на боку, подвернув под себя руку. Угрызений совести от его убийства я никаких не испытывал. Павел Игнатьевич был редкой сволочью даже по местным меркам.

Я приблизился, присел на одно колено и приложил пальцы к его шее. Смысла в том не было, но вот привычка...

— Добегался, ваше благородие.

Принялся обыскивать Солодова. Сначала забрал револьвер, из которого он успел пальнуть в Остапа. Потом прошелся по карманам. Часы, небольшой кошель, портсигар, перочинный нож. Пачка каких-то записок, сложенных вчетверо.

Все не то.

Я обшарил внутренний карман сюртука. Пальцы наткнулись на плотную кожу.

— Ну-ка, что ты тут у сердца таскаешь...

Небольшой кожаный чехол для документов с застежкой был скользкий от крови. Сначала я вытер его о жухлую траву, а потом и о сюртук Павла Игнатьевича.

Внутри лежало несколько бумаг. Две какие-то расписки, письмо без подписи, короткий список с именами и суммами, навроде таблицы. А вот и плотный лист с гербовой печатью, сложенный вдвое.

Развернул его осторожно. Света от луны не хватало для чтения, но имя Остапа я разглядел. Поднапрягшись, разобрал и остальное.

Это было помилование для нашего азовца, подписанное самим князем Барятинским, главой всего Кавказа. Я даже замер на несколько секунд, не веря своим глазам. Получается, Рубанский действительно выхлопотал на самом верху настоящее помилование с печатью и очень серьезной подписью. Выходит, Солодов не блефовал. По крайней мере, в этом.

Впрочем, чему удивляться? Для Рубанского, при его-то связях, подобная бумажка — сущая ерунда. Если взамен помилования Ворон обещал ему помочь заполучить целую партию звериных шашек, ради такого граф уж точно постарался бы. Только за последний год он в их поисках несколько раз мог крепко подставиться. А тут получил шанс выйти на все клинки сразу и забрать их по-простому, без хитрых махинаций. Ловушка захлопывается, свидетелей почти нет. А Солодов победную реляцию над даурами составил бы как надо, тут к гадалке не ходи.

— Вот ведь паскуды...

Бумагу я сложил и убрал обратно в чехол. Потом вместе с найденными у Солодова вещами переместил все это в мой сундук-хранилище.

Снова глянул в сторону Остапа. Тот все еще был живой. Стонал, пока Бажецук занималась его перевязкой.

Я еще не успел толком выпрямиться, когда Хан дернулся и подал мне сигнал. Перехватил винтовку, готовясь открыть огонь по новым гостям, но, слава Богу, услышал условный свист. Это наши. Потом второй. Да, точно наши.

Из темноты вышел Туров с винтовкой в руках и платком на лице, как ковбой на Диком Западе. За ним шли братья Дежневы, тоже держа винтовки так, чтобы при необходимости сразу вступить в бой.

Увидев телегу, трупы возле них и Бажецук, склонившуюся над Остапом, Туров только крякнул.

— Пошумели вы тута знатно.

— Есть такое, мастер, — недовольно кривя рожу, ответил я.

Семен Дежнев первым заметил Леньку и шагнул к нему.

— Цел, Леня?

— Угу, — отозвался тот устало. — Почитай полностью.

Я быстро рассказал Турову, что приключилось. Про поддельные шашки, про Солодова, про засаду в телегах. Про то, как Остап рванул с фальшивыми клинками в мясорубку, да еще и с простреленной прокурором ногой. Про бумаги упомянул вскользь, детали разжевывать не стал. Позже, в тишине, обсудим.

Туров слушал молча, только желваки ходили. Когда я рассказал, что Солодов привел сюда людей не столько за горцами, сколько за нашими шашками, он сплюнул в траву.

— Вот же ж паскуда!

— Это да. Но отбегался уже, как видишь, больше никому не напаскудит. А у вас-то что было?

Туров оглянулся на братьев.

— Когда началась пальба, двое обратно рванули, как раз мимо нас неслись. Один, почитай, на нас и вылетел, сразу взяли. А второму коня подстрелили, так через голову перелетел, приложился, но шею, благо, не свернул.

— Оба живые, получается?

— Побегают еще, голубчики! — усмехнулся Семен Феофанович. — Тот, что упал с коня, правда, всю дорогу нутро на землю выворачивал.

— Сотряс, что ли?

— Кого сотряс? — выпучил глаза Туров.

— Ой, Семен Феофанович, не обращай внимания. Дальше-то что?

— А то, что сами они толком не понимали, куда попали. Им велено было быть при обозе, ждать знака и бить горцев, когда прокурор команду даст. Я так вокруг да около походил, напрямую не спрашивая. Короче, про нас, Остапа и шашки им ничего не известно. Просто должны были изобразить торговцев оружием, ну и отряд дауров перебить.

Данила хмуро кивнул.

— Один, правда, все твердил: мол, я так и знал, так и знал! А чего он знал, мы и не поняли. Ушибленный на всю голову был, видать.

Туров понизил голос:

— Вот тогда и стало ясно, что дело худое вышло. Я понял, что толку