Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б. Страница 10

— Если не вспыхнет — идем дальше. Если будет пятно — назад. Все просто, — сказал я Резвому, когда мы тихо пробрались к первой избе и вставили ловушку под скобу.

Отошли, затаились. Стали ждать. Минут через двадцать откуда-то сбоку донесся свист. Кто-то открывал заднюю калитку дома.

Скрип. Треск. А потом — пятно. Я успел разглядеть его на серой доске: неровный круг, как синяя слеза.

— Там уже гости, Дмитрий Петрович, — сказал я спокойно. — А раз открывают изнутри — значит, прячутся. Не местные.

Резвой кивнул. Мы вернулись к отряду. Когда через два часа вошли уже с артиллерией и подкреплением — село оказалось занято французской легкой пехотой. Это было засадой. Причем не случайной. Западня была устроена точно под нашу манеру захода.

— Нас ждали, — мрачно сказал Резвой. — Ждали именно нас. Кто-то передал им маршрут.

А вечером, вернувшись в Ольмюц, я поймал на себе взгляд одного из новых писарей штаба. Он не смотрел на меня как на офицера. Казалось, он изучал. Ловил движения, жесты, слова. Вел наблюдение.

Я прошептал Резвому:

— Их не трое. Их больше. И все — от него.

— От Аракчеева?

— Или от самого императора. А может, и то, и другое.

Я мог бы рассказать ему, рассказать Ивану Ильичу, Платову, Багратиону и самому Кутузову, скажем, о Гитлере. Мог бы рассказать о ракетах, о полетах в космос. О Сталине, Черчилле, Муссолини. О своем времени и новейшем оружии. Но как передать им, что в теле адъютанта Довлатова обитает попаданец грядущих веков? Как передать им, не боясь угодить в психбольницу, если таковые уже имелись в их девятнадцатом веке? По сути, образование, данное любому из них, возможно, и позволило бы понять все хитросплетения перемещений во времени. Но как объяснить все это доступным языком людям прошедшей эпохи, если я и сам не понимал, каким бесом, к чертям собачьим, меня сюда занесло?

В связи с этим приходилось молчать. Возможно, позднее мне выпадет момент, и я во всем признаюсь Кутузову. Потом. После Аустерлица. Где-то ближе к Бородину.

А пока…

* * *

А пока в комнате штаба потрескивали дрова, чадил подсвечник. Кутузов стоял у камина, сцепив руки за спиной. Он не любил длинных вступлений и не терпел самодовольства на лицах штабистов. Сегодня таких лиц не было. Австрийцы почти не присутствовали, оставив трех или четырех офицеров невысокого ранга.

— От Ульма до Шенграбена вы дошли быстро, милый мой Петр Иванович, — сказал он, глядя на Багратиона. — Войска устали, голубчик?

— Нет, ваше сиятельство. Мы готовы стоять.

— Вы будете отходить , князь. Мы пока не деремся. Мы уходим.

— Уходим? — переспросил один из штабных австрийцев, бледный, как тень. — Но ведь…

— Молчать! — впервые резко оборвал Кутузов. — Вейротер, где план, который вы мне прислали?

Австриец поднял глаза.

— Вы его читали, генерал?

— Я его сжег. Нет, не так. Не я сжег, а мой адъютант, — кивнул в мою сторону.

Вейротер вспыхнул:

— Это нарушение протокола!

— А вы нарушили рассудок, — отрезал Кутузов. — Двадцать колонн, разбросанных по деревням, с идеей «охвата» французов, которые нас уже охватили! Право слово, вы, может, и с Богом — но точно без ума.

Тишина. Хруст веток в камине.

— Будем отступать, — повторил Михаил Илларионович, — так, чтобы сохранить армию. А когда наступит время — мы ударим. Но по-своему. А не по вашему расписанию.

Багратион кивнул. Иван Ильич что-то пометил пером на бумаге. Я смотрел на Вейротера: в его глазах не было гнева Напротив, читался только страх.

После совещания Кутузов подозвал меня жестом и, не говоря ни слова, вышел на улицу. Накинув шинель, я вышел за ним. Прошли по скрипучим доскам двора, обогнули флигель, остановились у низкой изгороди. Снег уже начал падать, стелясь под ногами.

— Гриша, как ты думаешь, зачем они нас сюда тащат?

— Союзники хотят показать силу, — начал я, но он перебил:

— Сила не в маршах. Сила в уме. А ума у них нет. Только страх перед Бонапартом.

Я молчал. Он продолжил:

— Помни: мы здесь одни. Союзники продадут нас при первом удобном случае.

Повернулся, прищурился.

— Этот твой… механизм, что ты установил на батареях. Он спас жизни многих солдат. Но не спасет от дурости этих людей.

— Мы успеем отступить? — спросил я.

— Мы да. Если нас не предадут раньше.

Сделал шаг, потом остановился.

— За нами следят, Довлатов. Я вижу это. Ты чувствуешь?

— Чувствую. И не одного.

— Это Аракчеев. Или Александр. Или оба. Я не знаю. Теперь ты со мной не как адъютант. А как человек, которому я могу доверить будущее .

Он ушел, пожав руку. А я остался стоять под падающим снегом. Выходило, что теперь и он чувствовал слежку. Но кто мог за нами следить? Из чьего лагеря?

Этого ни он, ни я, ни наши близкие друзья пока не знали.

* * *

Государь прибыл на темно-гнедом жеребце, в синем мундире, покрытом дорожной пылью, с глазами, полными благородного пыла и неумелого страха. Александр Павлович. Император. Мальчик с царским венцом. Михаил Илларионович не вышел встречать. Велел Багратиону и мне «сделать вид, что это обычный смотр». На самом деле, каждый в лагере понимал: теперь судьба армии зависела от настроения двадцатичетырехлетнего монарха с его пестрым штабом, в котором блистали только эполетами, а не умом.

Александр соскочил с седла, осмотрелся, пошел прямо к нам. Лицо было бледным. Мы склонились в почтенном поклоне.

— Где французы? — спросил он.

— В шести верстах отсюда, ваше величество, — сказал Кутузов, появившись, как из тумана.