Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов Страница 7

Гастроненавистник

При этом Алексей Максимович – отнюдь не мастер описания щедрых застолий. Еда в его произведениях – скорее инструмент для демонстрации отрицательных типов. Они едят неаппетитно, скверно, даже омерзительно.

Вот как обедает мать отчима главного героя автобиографической повести «Детство»: «Брови у нее были точно из отрубей и какие-то приклеенные. Ее голые широкие зубы бесшумно перекусывали все, что она совала в рот, смешно изогнув руку, оттопырив мизинец, около ушей у нее катались костяные шарики, уши двигались, и зеленые волосы бородавки тоже шевелились, ползая по желтой, сморщенной и противно чистой коже».

Это, по сути, детское воспоминание самого писателя. Любовь к еде и винам – вещь, приобретенная с годами. А в начале жизни все было иначе.

Та же старуха делает мальчику замечание:

– Ах, Алешенька, зачем ты так торопишься кушать и такие большущие куски! Ты подавишься, милый!

На что тот вынимает кусок мяса изо рта, нанизывает на вилку и протягивает ей:

– Возьмите, коли жалко.

В другом же романе из той же трилогии – «В людях» – Алексей Максимович описывал, как некий приказчик съедал на спор за два часа десяток фунтов (чуть больше четырех килограммов) ветчины: «Отрезав тонкий ломоть хлеба и толстый мяса, едок аккуратно складывает их вместе, обеими руками подносит ко рту, – губы его дрожат, он облизывает их длинным собачьим языком, видны мелкие острые зубы, – и собачьей ухваткой наклоняет морду над мясом… Лицо едока постепенно буреет, уши становятся сизыми, провалившиеся глаза вылезают из костяных ям, дышит он тяжко… Лицо его стало похоже на ветчину, острый, хрящеватый нос жалобно свистит».

В результате приказчик, увы, опоздал на четыре минуты.

А героини горьковского романа «Клим Самгин» пели задорную частушку:

Пойду в переулочек,

Куплю барам булочек,

Куплю барам сухарей,

Нате, жрите поскорей!

Кстати, сам Алексей Максимович, по молодости лет, служил на пароходах «Пермь и «Добрый» кухонным мужиком и посудником. Можно представить, как он был в то время несчастлив.

Федор Достоевский: вареная курица и бутерброды с сыром

Обманчивая внешность

Фигура Федора Михайловича Достоевского обманчива. Несмотря на худобу, он был большой любитель хорошо поесть. И, более того, один из самых мрачных русских классиков ужасно любил сладкое. Анна Григорьевна, дорогая супруга, смиренно скучала, пока писатель выбирал себе десерты в ресторане.

Поиски же магазинных сладостей, бывало, превращались в утомительные квесты: «Пошли за пирогом. Но в нашей булочной его уже не было. Тогда Федя сказал, что я должна его вести в ближайшую булочную, что я всегда в другие раза нахожу близкую булочную, а только теперь не хочу для него найти. Я повела, но он расхотел идти во вчерашнюю булочную, и я должна была найти для него другую. Наконец, пришли в кондитерскую и здесь взяли пирожных по 3 Pfenn».

Федор Михайлович приходил в восторг от тульских печатных пряников. Баловался киевским сухим вареньем, мармеладом, белой и красной пастилой.

Притом гурманом Достоевский не был. Мог спокойно обходиться бутербродами с сыром. В те времена сыры обычно подавались как антреме. Но Достоевский ел их с хлебом, как скромный советский командировочный. И это не был деликатесный лимбургский, рокфор или же бри. Скорее швейцарский, голландский. Который попроще.

А к хлебу Достоевский был приучен сызмальства. Его няня, Алена Фроловна считала, что без хлеба можно есть только два блюда – пироги и кашу. Приговаривала: «А то грешно будет, значит, ты пренебрегаешь хлебом».

Привередливый едок

Любил Достоевский и семгу, и икру, и колбасу, и ветчину. Балык. Грибы – в первую очередь соленые рыжики. Словом, знал толк в закусочном столе.

А в магазине Филиппова (петербургском, не московском) при случае покупал свежую булку к обеду. Никаких сумок, естественно, он с собой не носил – просто засовывал эту булку в карман шубы. Жена писала, что ее потом было довольно трудно оттуда вытащить.

Любил и вареную курицу. Ее Федор Михайлович запивал молоком. Лучше – теплым. Его жена писала в дневнике: «Федя ужасно начал приставать, почему курицы нет, так что мы чуть было из-за того не поссорились».

Будучи в скверном настроении, предпочитал бульон. А в хорошем – стерляжью уху.

Нередко бывал привередлив – и в литературе, и в жизни. Вот, к примеру, описание застолья в рассказе «Скверный анекдот»: «Ужин был совершенно разночинный, хотя и нанимался для него повар, крепостной человек какого-то генерала: был галантир, был язык под картофелем, были котлетки с зеленым горошком, был, наконец, гусь, и под конец всего бланманже. Из вин было: пиво, водка и херес. Бутылка шампанского стояла перед одним генералом».

По современным меркам, да и меркам XIX века – очень даже ничего. Но Достоевский обозвал тот ужин «разночинным», и это явно был не комплимент.

Будучи же за границей, Достоевский придирался к местным булкам. Уверял, что они «отзываются горьким маслом». Его жена при этом ничего подобного не чувствовала.

Горы лакомств

По тем же дневниковым записям можно судить и о количестве съедаемого: «Я расскажу, что у нас было сегодня: очень вкусный суп-овсянка… второе кушанье – довольно много жареной говядины с картофелем, зажаренным так, как его любит Федя, потом целый цыпленок и к нему компот из вишен и четыре куска отличного бисквитного пирожного».

Не отставали от писателя его герои. Вот, к примеру, описание скромного чайного стола в романе «Идиот»: «Кроме чаю, кофею, сыру, меду, масла, особых оладий, излюбленных самою генеральшей, котлет и прочего, подавался даже крепкий горячий бульон».

Похоже, что Федор Михайлович считал изобилие нормой.

А вот воспоминания писателя Всеволода Соловьева: «Постойте, голубчик! – часто говорил он, останавливаясь среди разговора. Он подходил к своему маленькому шкафику, отворял его и вынимал различные сласти: жестянку с королевским черносливом, свежую пастилу, изюм, виноград. Он ставил все это на стол и усиленно приглашал хорошенько заняться этими вещами. Он был большой лакомка».

Такие посещения «шкафика» практиковались даже среди ночи.

Углеводы и калории шли в Федора Михайловича нескончаемым потоком. Но писатель оставался все таким же худощавым. Более того – выглядел даже изможденным.

Достоевский и водка

А к алкоголю Достоевский относился равнодушно. Видимо потому, что почти не пьянел. А может и наоборот – не пьянел, потому что пил мало. Да и не стоило с его эпилептическими припадками злоупотреблять спиртным.

Анна Григорьевна вспоминала: «Пил красное вино, рюмку водки и перед сладким полрюмки коньяку».

Метранпаж Достоевского Михаил Александрович Александров приходил в удивление: «Придя однажды к Федору Михайловичу во время его завтрака, я видел, как он употреблял простую хлебную водку: он откусывал черного хлеба и прихлебывал немного из рюмки водки, и все это вместе пережевывал. Он говорил мне, что это самое здоровое употребление водки».

Пьяниц Достоевский недолюбливал. Это отчетливо видно в романе «Подросток»: «Заметил в вагоне одного плюгавенького молодого человека, недурно, но нечисто одетого, угреватого, из грязновато-смуглых брюнетов. Он отличался тем, что на каждой станции и полустанции непременно выходил и пил водку. Под конец пути образовался около него веселый кружок весьма дрянной, впрочем, компании. Особенно восхищался один купец, тоже немного пьяный, способностью молодого человека пить беспрерывно, оставаясь трезвым.

Очень доволен был и еще один молодой парень, ужасно глупый и ужасно много говоривший, одетый по-немецки и от которого весьма скверно пахло, – лакей, как я узнал после; этот с пившим молодым человеком даже подружился и при каждой остановке поезда поднимал его приглашением: «Теперь пора водку пить» – и оба выходили обнявшись».

Зато в «Униженных и оскорбленных» Федор Михайлович восторженно описывал «строй превосходных хрустальных графинов с водками многочисленных сортов и прелестнейших цветов – зеленых, рубиновых, коричневых, золотых».

Непростыми были