Трудные дороги космоса - Владимир Александрович Шаталов Страница 5

раз и было по-прежнему страшно, я уже не бежал сломя голову, а старался осмотреться, выбрать укрытие понадежнее. Я мог даже из открытой щели наблюдать за вражескими самолетами. Видел, как отрываются бомбы от них и летят вниз, прямо на нас. Так мне казалось, по крайней мере. Хотелось бежать, но я заставлял себя оставаться на месте…

Вообще-то я не склонен к рассуждениям типа «что было, если бы произошло не так, а иначе». И все же сейчас, анализируя прожитые годы, мне думается, что если бы тогда, в первой личной встрече с настоящей войной, я не сумел бы преодолеть чувство страха, едва ли смог впоследствии стать летчиком, а затем и космонавтом.

Сильные стрессовые состояния мне приходилось испытывать в своей жизни не раз, и не только в дни войны.

Это было и тогда, когда я первый раз в жизни поднялся в воздух на самолете, и когда мне приходилось прыгать с парашютом, и когда вел самолет на вынужденную посадку. Но я всегда старался подавить чувство страха, преодолеть себя и замечал — с каждым разом мне удавалось это легче и легче. Мысль в сложных ситуациях работала четче, обостреннее правильные решения приходили как бы сами собой, автоматически…

Ну а чувство страха? Оно не сковывало меня, не мешало действовать активно, обычно оно давало о себе знать даже не в момент самой опасности, а потом, после удачного выхода из сложной ситуации.

Но вернемся в 1941 год.

Работали мы тогда на строительстве оборонительных сооружений. Работали дружно, на совесть. Выматывались за день до предела и иногда, даже не поужинав, заваливались спать. С каждым днем вокруг нас нарастало ощущение все большей тревоги. Фронт приближался к Ленинграду. Мы уже ясно слышали гул недалекой артиллерийской канонады. И нам приказано было возвращаться домой. Всей своей дружной компанией отправились в Ленинград. С большим трудом, где на попутном транспорте, а где и пешком, добрались до дома.

Увидев меня, мама от радости даже заплакала. Кто-то сказал ей, что большинство работавших на строительстве укреплений погибли или оказались по ту сторону фронта…

В это время в Ленинград приехал по делам отец. Он забежал на часок домой и предложил мне поехать с ним в часть. Сейчас я понимаю, что отец боялся оставить меня тогда в Ленинграде, знал — могу наделать глупостей, сбежать на фронт, а там, кто знает, чем все это кончилось бы… И он добился для меня разрешения быть при его части. Тогда не вошло еще в обиход звание «сын полка». Валентин Катаев не написал свою знаменитую повесть. И многие солдаты меня называли «братишкой». Относились ко мне хорошо. Выдали форму — новенькую гимнастерку и галифе, а вместо сапог — ботинки и пару обмоток. Форму пришлось ушивать, подгонять. Но она мне очень нравилась. Только обмотки доставляли огорчение. Когда нас поднимали по тревоге и приходилось спешить, обмотка обязательно вырывалась у меня из рук и черной змеей извивалась по полу…

Нее службу я старательно — стоял в карауле, дежурил по кухне, бегал с донесениями. Охотно изучал технику: винтовку, гранату, шанцевый инструмент — саперную лопатку, которой учился отрывать окопы полного профиля.

Несколько раз бойцы брали меня с собой на поимку диверсантов. Их тогда фашисты во множестве забрасывали в наш тыл. Но мне не везло — диверсанты нам почему-то не попадались. И в опасных переделках участвовать не приходилось.

В конце августа фашисты были уже на ближних подступах к Ленинграду. Наш ремонтный поезд связи перебросили с Карельского перешейка на станцию Мга. Тут уже во всем чувствовалась близость фронта. Слышался орудийный гром, над нами то и дело происходили воздушные бои, часто бомбили. Но мы привыкли к бомбежкам и продолжали делать свое дело, даже если объявлялась воздушная тревога.

Положение на фронте с каждым днем становилось сложнее. Нависла реальная угроза и над Ленинградом. На окраинах города воздвигались баррикады. Подвалы превращались в доты. Окна нижних этажей закладывали мешками с песком, оставляли только небольшие амбразуры для стрельбы по врагу.

Укрывали от бомбежек исторические памятники, из города эвакуировали заводы, вывозили ценности, произведения искусств. Поступило распоряжение эвакуировать из Ленинграда детей, женщин, стариков, больных — всех, кто не занят в оборонной промышленности, не принимает непосредственного участия в боях за город.

Распоряжение касалось и меня, и мне подобных, хотя я и не считал себя в городе «лишним человеком» — был среди его активных защитников, и приказ об эвакуации вместе с женщинами и детьми в такое горячее время больно ранил мое самолюбие.

Но приказ есть приказ. За короткое время пребывания в воинской части я уразумел его великую силу. Да и отец настаивал, говорил мне, что я должен быть рядом с мамой и помогать ей обосноваться на новом месте — еще неизвестно, попадем ли мы в город, где живут наши родственники.

И я подчинился приказу.

Больше месяца мы были в пути. Наконец прибыли в Казахстан, в город Петропавловск.

В этом городе осели многие эвакуированные из западных областей страны, временно оккупированных врагом. Сюда, в Петропавловск, были эвакуированы вместе с рабочими, служащими и их семьями и многие предприятия оборонной промышленности.

Все эти заводы были восстановлены на новом месте и стали давать свою продукцию фронту, часто даже в больших размерах, чем до эвакуации.

Отсюда, из Петропавловска, уходили на фронт вновь сформированные дивизии. Они сражались под Ленинградом, под Москвой, на других фронтах.

С началом зимы с фронта стали поступать радостные известия. В ноябре было объявлено о мощных контрударах под Ленинградом в районе Тихвина и на юге под Ростовом-на-Дону, в декабре — о разгроме немцев под Москвой, в феврале — об окружении большой немецкой группировки на Северо-Западном фронте в районе Демянска.

Радость побед нашей славной Красной Армии омрачалась только приходом «похоронок» — победы доставались дорогой ценой тысяч и тысяч жизней советских воинов.

От отца мы изредка получали письма из-под Ленинграда. Писал он очень скупо, все больше расспрашивал нас о том, как мы живем, интересовался моими школьными успехами.

Жили мы в Петропавловске довольно тесно, кроме нас и наших родственников, в дом подселили еще несколько эвакуированных семей из Ленинграда. «В тесноте, да не в обиде», — говорила мама. Жили мы дружно, вместе делили и горе и радости военного времени, во всем старались помогать друг другу, поддерживать тех, кому было особенно трудно.

Все мальчишки и девчонки — мои ровесники и те, что помладше, учились в школе. Занятия шли в три смены — население города быстро росло