О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 66

и, так сказать, мистичнее предположить отголосок бендеровского доктора Григорьева в образе демонического шахматного антрепренера доктора Валентинова в «Защите Лужина» (1930) Владимира Набокова — большого почитателя «Двенадцати стульев». Вспомним упомянутую в романе опасную «композицию доктора Валентинова», «злого духа» протагониста: «Задача была холодна и хитра, и, зная Валентинова, Лужин мгновенно нашел ключ. <…>…ловушка, ловушка… Вовлечение в шахматную игру, и затем следующий ход ясен»[633]. Набоков вполне мог быть знаком с этюдами дважды упомянутого в шахматной главе Ильфа и Петрова композитора с фамилией (как и в случае Валентинова), образованной от мужского имени[634]. Интересно было бы проверить, читал ли он какие-то его задачники и статьи (например, вступление к книге о шахматах и психоанализе). Поищем потом…

Миттельшпиль

Но совершенно очевидно, что и Ильф, и Петров, и Владимир Набоков знали имя еще одного знаменитого шахматного доктора, гремевшее в 1920-е годы. Замечательную индийскую партию этого шахматиста, как уже говорилось, маэстро Судейкин мечтал опубликовать в «Станке». Речь идет об авторе книги «Индийская защита» (Процесс развития одного дебюта, теория и практика) д-ре С. Г. Тартаковере, вышедшей с предисловием Григорьева в «Физкультиздате» в 1925 году. Тартаковер был создателем термина «гипермодернизм», видным теоретиком и практиком этой школы, а также поэтом, выпустившим в 1928 году сборник стихотворений «Светлое уныние (Антология лунных поэтов)», высмеянный Набоковым.

В 1925–1926 годы была напечатана главная книга-манифест Тартаковера «Ультрасовременная шахматная партия. Руководство к изучению новейших теоретических достижений шахматной игры» (Ч. 1–4, М.; Л., 1925–1926). Эта книга вызвала бурную дискуссию в СССР о шахматах как творческой игре, требующей воображения и смелости. Как убедительно показал исследователь А. Романовский, книга Тартаковера произвела на Остапа (а точнее, на его создателей) большое впечатление и, скорее всего, явилась источником его шахматной фантазии[635] и, как мы постараемся показать, ключом к поведению этого пикарескного свободного художника-авантюриста.

Тартаковер начинает свой шахматный бестселлер по-лекционному (перефразируя известную революционную апофегму о тех, кто был ничем, а стал всем):

«Что такое шахматы?!» — может быть, ничто… Пустая забава… «Чем они должны быть?» — всем, ибо они искусство борьбы претворяют в победоносную борьбу искусства!

«Сейчас, — продолжает автор, — стало ясно, что выросло целое поколение мятежных шахматных умов — маэстро, соединяющих в своей игре честолюбие борцов с пламенностью пророков и революционизировавших 1000 лет шахматной мысли! В то время как Капабланка готов был утверждать, что теория почти исчерпана, а Рубинштейн воображал, что любую партию может направить проторенным путем по хорошо известным ему образцам, новые шахматные факиры сокрушили все рычаги предания, все опоры шаблонности, все корни веры в авторитеты, пустили гордый корабль Каиссы (с эпохи Возрождения богиня шахмат. — В. Щ.) по свежим волнам никому не известного, постоянно совершая великие открытия…»[636]

Шахматы, по Тартаковеру, — это творчество, протест, обрушение рационалистической традиции, а лучшие игроки — пророки, «новые аргонавты», исполненные «дивной веры в бесконечность шахматной мысли»[637]. Едва ли Остап (то есть его создатели), игравший в Васюках вторую в своей жизни партию, читал блестящие аналитические разборы «пророческих» партий в книге Тартаковера (я их тоже пропустил), но дух этой книги, посвященной искусству комбинации, должен был ему казаться особенно привлекательным. В главе с лирическим заголовком «Хвалебная песнь комбинации» Тартаковер формулировал свою теорию, играя романтическими афоризмами а-ля Новалис или Жан-Поль Рихтер:

Комбинация есть возможная невозможность! Это божественная искра, находящаяся совершенно вне собственно шахматной идеи и, как метеор, освещающая шахматную партию. <…> ее задача разрушить мертвую массу шахматных фигур, ограниченное пространство шахматной игры, арифметическую неумолимость счета ходов (вспомним остаповское негодующее восклицание: «Контора пишет!» — В. Щ.) и даже живой дух противника. Она разрешает эту задачу, выбрасывая за борт все принципы материи (число фигур!), положения (слабые пункты!) и времени (темпы!) и дерзко издеваясь над честными стараниями позиционной игры[638].

Лишь благодаря фантазии шахматы становятся «той чудесной тайной наукой, которую мы изучаем и которой служим». Вообще «комбинация — душа шахмат и на нее следует смотреть как на нечно сверчувственное, как на особый дар богов». Одна комбинация «побеждает идею силы силой идеи, скидывает неприятельскую массу смертоносным взглядом атаки, создает угрозу, колдовством вызывает жертву, одним словом, борется против вражеского, против враждебного шахматного духа» и поднимает шахматы «над лужицей пустой забавы на высокую ступень таинственного искусства»[639].

Движущей силой победы Тартаковер называет «не сухой дух позиционной игры», а «божественную искру комбинации». В итоге настоящий шахматист (как и автор в теории искусства Виктора Шкловского) борется против шахмат как «материала». Остап этот провокационный тезис проводит в жизнь в прямом смысле (реализация метафоры).

«Товарищи! — говорит „прекрасным голосом“ в своем коротком спиче мнимый гроссмейстер. — Товарищи и братья по шахматам, предметом моей сегодняшней лекции служит то, о чем я читал и, должен признаться, не без успеха в Нижнем Новгороде неделю тому назад. Предмет моей лекции — плодотворная дебютная идея. Что такое, товарищи, дебют и что такое, товарищи, идея?» И тут же отвечает: «Дебют, товарищи, — это quasi una fantasia. А что такое, товарищи, значит идея? Идея, товарищи, — это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности» (ДС, с. 375).

Итальянское выражение в этой тираде является не столько отсылкой к подзаголовку «Лунной сонаты» Бетховена, как указывают комментаторы, сколько к заключительному разделу книги Тартаковера, представляющему собой итог его обозрения дебютов и озаглавленному в русском переводе «Неправильный ход (Quasi una fantasia)»[640]. Приведем пространную выписку из этой лирической композиции:

…может быть, будет уместно сказать несколько слов о тех «высших силах», которые управляют почти каждым положением и диктуют нам закон. Несмотря на теоретические познания и на пресловутое чутье, шахматист бродит обычно в потемках, и как слепой, полагающийся в выборе пути не на свои ноги, а на костыль, благодаря которому он пробирается от одного осязаемого предмета к другому ближайшему, так и игрок, ищет «осязательных» признаков, чтобы пробиться от одного этапа к другому. Такими внешними признаками, облегчающими ему путь, являются, например, всевозможные общие принципы, шаблонные понятия вроде: темпа, двух слонов, преимущества и развития пространственной свободы, открытой линии, защищенной проходной пешки, «форточки» для короля и т. д. и т. д., скорее же всего — численное соотношение фигур, превалирующее для него, в конечном итоге, над понятиями красоты и истины в шахматах…[641]

Несколько огрубляя: в центре шахматной онтологии Тартаковера находится противоставление фантазии рутине, интеллектуальной композиции — стандартной позиции, поэзии — прозе:

Как выглядит, однако, суровая «шахматная проза»? Когда только шахматист уверил себя, что настиг неуловимую лань шахматной истины и что победа близка, вдруг