О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 63

писать умные передовые статьи и делать шоколад „милку“, а когда нам нужно всерьез решить вопрос о сожительстве нескольких племен на благодатном полуострове Европы, мы бессильны найти другой способ, кроме массового взаимоистребления» (1912)[609]. И еще один пример из позднего Троцкого: «В священной сфере личных интересов цель оправдывает для них все средства. Но именно поэтому им необходим особый кодекс морали, прочной и в то же время эластичной, как хорошие подтяжки. Они ненавидят всякого, кто разоблачает их профессиональные секреты перед массами. В „мирное“ время их ненависть выражается в клевете, базарной или „философской“. Во время острых социальных конфликтов, как в Испании, эти моралисты рука об руку с ГПУ истребляют революционеров. А чтоб оправдать себя, они повторяют: „троцкизм и сталинизм — одно и то же“»[610].

Вообще эластические подтяжки здесь прекрасная метафора как судьбы, так и новеллистического (или детективного) сюжета — вроде того «невидимого крючка» на невидимой леске, которая, по словам отца Брауна, «достаточно длинна, чтобы позволить человеку отправиться в самый отдаленный уголок мира, но в любой момент его можно вернуть, стоит лишь подтянуть леску»[611].

Циник и академик

Вернемся к реплике «Буржуй, отдай подтяжки» в шутливом описании первомайского карнавального шествия в «Двенадцати стульях».

Прежде всего, на повествовательном уровне она иллюстрирует народное восприятие комсомольца в роли праздничного маскарадного буржуя (такой комический vox populi).

Во-вторых, в исторической перспективе она представляет собой пародию на старый революционный лозунг — причем не просто обыгрывающую большевистскую классику (вроде «Почем опиум для народа?»), а восходящую к Троцкому, которого молодые авторы, как утверждают М. П. Одесский и Д. М. Фельдман, «громили» в романе, выполняя социальный заказ своего патрона Вл. Нарбута (исследователи приводят шутку о мировой революции в ранней редакции романа[612], но, как видим, отдельные «рефлексы» критики «леваков» и их вождя сохранились в тексте).

В-третьих, как мы полагаем, сквозь описание первомайской демонстрации в Старгороде просвечивают не только подобные ей карнавальные (и уже «устаревшие») шествия второй половины 1920-х годов, но и юношеские воспоминания авторов о футуристических первомайских торжествах в Одессе 1919 года[613]. В то же время из соответствующей сцены в «Двенадцати стульях» хорошо видно, что революционный пыл тех большевистских торжеств к концу первого десятилетия советской власти уже улетучился, а политический карнавал превратился в безобидный и смешной ритуал приспособленцев и дурачков — как новых (вроде «буржуя» Ваньки), так и старых (член «Союза меча и орала» Полесов активно в нем участвует, равно как и «голубой воришка» из Собеса Альхен)[614].

Наконец, рискнем предположить, что шутка «с тротуара» была маленькой местью Бунину за резкую оценку Катаева, которому, как известно, посвящены «Двенадцать стульев». В глазах молодых советских сатириков Бунин представлял собой лакированного академика-аристократа (в рассказе «Золотое перо» [публ. 1921] Катаев вывел его под именем академика Шевелева — крахмальная рубашка, круглые большие очки, костяная орлиная голова[615]). Символично, что через несколько лет Ильф и Петров напишут фельетон, высмеивающий ажиотаж белой эмиграции, вызванный получением автором «Жизни Арсеньева» Нобелевской премии в 1934 году:

Международный вагон, в котором они (Бунин и его секретарь Седых. — В. Щ.) ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства. Подробно перечислялось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, который лауреат отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков! По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона. И снова — что ели, какие ощущения при этом испытывали, где ели даром и где приходилось платить, и как лауреат, уплатив где-то за сандвичи, съеденные при деятельном участии специального корреспондента «Последних новостей», печально воскликнул: «Жизнь хороша, но очень дорога!»[616]

Бунин действительно явился на церемонию, как и полагалось, во фраке, лаковых сапогах и цилиндре. Понятно, что все это произошло гораздо позже, но вписалось в уже сложившийся карикатурный образ писателя-аристократа. Для молодых одесских «циников», поднявшихся на волне революционного авангарда, автор «Окаянных дней» был-таки почти плакатным буржуем из старого мира, а его филиппики против кровавой вакханалии большевиков в Одессе во время Гражданской войны казались неактуальным злобным шипением человека, находившегося по другую сторону истории.

Артур Полевой. Шарж «Враг красной эсэсэсерии — буржуй Иван Бунин» (2015)

Знаменательно, что много лет спустя Катаев так опишет свою первую встречу с Буниным на даче на берегу Черного моря:

— Кто именно? — послышался голос из-за двери.

— Молодые поэты.

— Сейчас.

И на пороге террасы, пристегивая заграничные подтяжки, появился сам академик Бунин, мельком взглянул на нас и тотчас скрылся, а через минуту снова вышел уже в другом ритме и вполне одетый.

<…> Перед нами предстал сорокалетний господин — сухой, желчный, щеголеватый — с ореолом почетного академика по разряду изящной словесности. Потом уже я понял, что он не столько желчный, сколько геморроидальный, но это не существенно.

Хорошо сшитые штучные брюки. Английские желтые полуботинки на толстой подошве. Вечные. Бородка темно-русая, писательская, но более выхоленная и заостренная, чем у Чехова. Французская. Недаром Чехов называл его в шутку господин Букишон. Пенсне вроде чеховского, стальное, но не на носу, а сложенное вдвое и засунутое в наружный боковой карман полуспортивного жакета — может быть, даже в мелкую клеточку.

Крахмальный воротник — или, как тогда говорилось, воротнички, — высокий и твердый, с уголками, крупно отогнутыми по сторонам корректно-лилового галстука, подобно уголкам визитных карточек из наилучшего бристольского картона. В двадцатых годах я бы непременно написал: бристольский воротничок. Это у нас тогда называлось переносом эпитета. Кажется, я сам изобрел этот литературный прием и ужасно им злоупотреблял. Нечто вроде инверсии. Так-то, братцы![617]

Ну, буржуй, одним словом. А кто не буржуй, с другой стороны?

Конфискационный роман

Итак, одесский ужас и гнев яркого представителя антибольшевистского лагеря, посетившего приморский город в его окаянные дни и возмутившегося циничным приспособленчеством молодых одесских деятелей искусства, обернулись в романе «Двенадцать стульев» веселой пародией на этот ужастик и сатирическим изображением нестрашных провинциальных идиотов, мещан и приспособленцев. Ритуальные буржуи никого уже не пугали, а карикатурные нэпманы готовы были внести свою лепту в мифическую «благотворительную» монархистскую организацию, выдуманную жуликом Бендером на манер чекистской «Операции „Трест“».

В свою очередь революционная тема «отдай, буржуй» трансформируется в целый ряд мотивов «Двенадцати стульев» (требование беспризорника «дядя, дай десять копеек!»