О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 56

Примечательно, что соседний Горкредит, служивший в 1920-е годы, как мы полагаем, «ширмой» для ОГПУ и незаметного «финансового директора» «Треста» Стауница, ни разу не упоминается в материалах процесса, явившегося не только свидетельством коренного перелома финансовой политики в СССР, но и результатом столкновения разных экономических и политических интересов и сведения каких-то тайных счетов внутри коррумпированной советской элиты[545]. Впрочем, сотрудник ОВК и секретный обитатель нехорошей квартиры № 51 по улице Маросейке Отто (фон) Стауниц к этому времени уже был физически выведен из большой и гадкой игры. Если, конечно, не сбежал, как некоторые прозорливые члены ОВК, в Ригу, где принял имя — пофантазируем — Макса Отто фон Штирлица[546]. В западных газетах в течение нескольких лет печатались сведения о том, что Опперпут не был убит, а продолжил работать на «O-gay-pay-oo» под другой кличкой и что этого высокого, хорошо сложенного человека с голубыми глазами, песочным цветом лица, аккуратно подстриженной рыжей бородкой (типа арцыбашевской?), кошачьими движениями и тихим голосом якобы видели в Шанхае, Москве и, конечно, в Одессе[547].

5.

В заключение хотелось бы заметить, что совсем иное отношение к процессу финансистов проявил О. Э. Мандельштам, по всей видимости, знавший его жертв как людей порядочных, представителей старой московской еврейской интеллигенции. В начале «Четвертой прозы» (1929–1930) и в позднейших воспоминаниях Н. Я. Мандельштам рассказывается о том, как поэт вступился за приговоренных к расстрелу пятерых стариков-экспертов и с помощью Николая Бухарина добился смягчения их участи («исключительно хороший прием» и двадцатиминутная беседа с Бухариным подробно описаны в письме поэта к отцу)[548].

Точнее, наверное, было бы сказать, что Мандельштам принял участие в коллективной кампании в защиту осужденных спецов — говоря его словами, «в невероятном деле спасения пятерых жизней путем умопостигаемых, совершенно невесомых интегральных ходов, именуемых хлопотами»[549]. Так, сохранились сведения о том, что жена одного из приговоренных, Л. И. Гуревича, обратилась за помощью к А. Я. Вышинскому (тогда ректору МГУ)[550]. В свою очередь родные осужденного финансиста Г. Е. Ратнера якобы добились проведения специального заседания Политбюро ЦК РКП(б), на котором было указано, что его семья «оказала большие услуги движению»[551]. В результате Политбюро по предложению комиссии по политделам 26 апреля 1928 года приняло решение: «Дать директиву по делу 1-го Моск. О-ва Ваимного кредита заменить приговор о высшей мере наказания десятью годами лишения свободы». А через год, по предложению комиссии по политическим делам, Политбюро рассмотрело «вопрос о досрочном освобождении лиц по процессу „Первого Московского Торгово-Промышленного Общества Взаимного кредита“»[552].

Как цинично резюмировал Жирнов, «частно-государственное партнерство оказалось гораздо более тесным, чем многие полагали» (с. 22/76). Но вся суть заступничества Мандельштама, столь отличающего его понимание действительности от политически ангажированной сатиры Ильфа и Петрова, как раз и заключается в том, чтобы противопоставить идеологизированному советскому законодательству «закон спасения» ближнего, основанный на «бесконечно-малых» усилиях многих. Между тем наиболее реалистическим объяснением неожиданной перемены участи старых экспертов-экономистов явилось вмешательство Бухарина и его стороников (т. н. «правых коммунистов»), пытавшихся противостоять свертыванию нэпа.

* * *

Мой безумный (или, скажем менее оценочно — свободный) комментарий, начавшийся за физическое здравие и кончившийся за душевный и моральный упокой[553], «закольцовывается» в пределах одного московского «злого жилья», связанного с аферистами из двух далеких, но идеологически рифмующихся эпох (так сказать, эпохи секса и эпохи сексотства), — дореволюционной безымянной дамы (или теми, кто скрывался под ее вымышленным именем), торговавшей сомнительным средством для увеличения бюста по буржуазным стандартам и международным рецептам, и «многоименного» советского агента-авантюриста периода развитого нэпа, игравшего (или вынужденного играть) своей и чужими жизнями.

Конечно, из этого совпадения ровным счетом ничего не следует (если только мы не последователи теории метабиоза Велимира Хлебникова, не мистики, верящие в символические числа, повторения, привидения и реинкарнации, и не историки-семиотики, возводящие некоторых скромных тружеников эпохи в статус ее эпонимов). Но все равно удивительно, на какие странные, волнующие грудь своим барочным калейдоскопом сближенья может навести печального исследователя комментирование одного пошлого объявления, вскользь упомянутого в романе о веселом и исторически предопределенном разложении российского общества, увиденном взглядом, может быть, и дикарским, но верным.

…Интересно, кстати, кто сейчас проживает по тому адресу?

12. СТАРАЯ ПЕПЕЛЬНИЦА:

Филологический этюд

Центробежная сила времени разметала наши венские стулья и голландские тарелки с синими цветочками. Ничего не осталось. Тридцать лет прошли как медленный пожар. Тридцать лет лизало холодное белое пламя спинки зеркал с ярлычками судебного пристава.

О. Мандельштам. Египетская марка

Под краном избавляем от костра

И над ведром не медлим с очищеньем,

Чтоб чеховской чернильницы сестра

Была готова к новым превращеньям.

С. Наровчатов. Пепельница

Хорошо известна донесенная В. Г. Короленко история о том, как А. П. Чехов создавал свои лаконичные, как бикини или газетные некрологи, произведения:

— Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы?.. Вот. — Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь, — это оказалась пепельница, — поставил ее передо мною и сказал:

— Хотите, завтра будет рассказ… Заглавие «Пепельница».

И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением…[554]

Рассказа под названием «Пепельница» у Чехова нет, но можно говорить о введенном им в оборот своеобразном «казусе пепельницы» — создании короткого юмористического рассказа, сфокусированного на «случайном» материальном объекте, метонимически выражающем целый комплекс образов, наблюдений и сюжетных поворотов, «роящихся» в голове сочинителя[555].

В этом этюде мы постараемся, по наводке Чехова, реконструировать коротенькую историю приключений одной «говорящей» пепельницы.

2.

Подпольный миллионер и бедный советский служащий Александр Иванович Корейко решил наконец-то объявить Зосе Синицкой о своих чувствах и предложить ей за обедом «свою руку, где бился пульс, маленький и злой, как хорек, и свое сердце Кощея, стянутое сказочными обручами». Но декларация бедного Корейко задерживается неожиданно попавшим в поле зрения героя столовым прибором:

— Да, — сказал он, — такие-то дела, Зося Викторовна.

Сделав это сообщение, гражданин Корейко схватил со стола пепельницу, на которой был написан дореволюционный лозунг: «Муж, не серди свою жену», и стал внимательно в нее вглядываться (ЗТ, с. 150).

Как обычно, бытовая деталь у авторов романа дается выпукло