Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 5

А что Дмитрию Львовичу ясно тогда? Что же он вынес из «красных книжиц» полного собрания сочинений Маяка, где об этом написаны даже не сотни, а тысячи строк?

Один из самых трогательных моментов в книге – когда Быков, со всей своей известной любовью к альтернативной истории, описывает встречу Маяковского и Че Гевары (якобы Маяк решил остаться в Латинской Америке – и дожил).

Че Гевара у Быкова бодр и глуповат. Этот студент очень хочет устроить революцию со стрельбой, но помудревший Маяк осаживает его (словами Быкова): «Revolucion делается вот тут», – и стучит, цитируем, «пальцем по бритой голове».

О, чтобы добраться до этой банальности, стоило городить большой огород.

Глупые латиноамериканцы в своих трущобах обязательно должны послушать советы одного лупоглазого господина, «научившегося» говорить голосом Маяковского. Что вам нелепый Че Гевара, латиносы! Сделайте революцию, как в голове Быкова, – и не узнаете свою жизнь.

Нет, книжка Быкова, конечно же, порой бывает даже хороша: автор отлично описал Маяковского в постели, Маяковского на диспутах и Маяковского в отношениях с коллегами по ремеслу.

К несчастью, там почти не осталось места для Маяковского, уверовавшего в коммунизм. То есть, он вроде верит, но в связи с чем, почему, откуда это у него взялось – неясно.

«13-й апостол, – пишет Быков о Маяковском (о себе), – обречён всегда быть против». Видимо, дело не в коммунизме, а в том, что у Маяковского был неуживчивый, сложный характер. Как у некоторых его биографов.

Но, если остановиться на минуту и ни за кого не додумывать, вдруг окажется, что Маяк и Быков были против, чаще всего, весьма разных вещей.

Как это ни тривиально нынче прозвучит, но Маяковский действительно был против мира мирового капитала, против ростовщиков и банкиров, против дельцов и финансовых клубов, против, не побоимся сказать, тотальной американизации, – но за великое переустройство мира, за Владимира Ильича Ленина, за товарища Дзержинского, за товарища Нетте, за диктатуру пролетариата, и даже, в минуту порыва, за прямой контроль товарища Сталина над поэзией.

Мы не говорим, хорошо это было или плохо, – мы просто говорим: это было так.

Но, к несчастью, в данном списке совпадений с мировоззрением Быкова мы не разыщем.

Хотя это ж мелочи. Есть куда более важные вещи.

В какой-то момент Быков дарует нам своё главное открытие о Маяковском (и о себе).

Маяк, согласно Дмитрию Львовичу, не имел «…ровно никаких добрых, родственных чувств к любым имманентностям – родне, стране, согражданам».

«Ровно никаких», господа. «Ровно никаких добрых», господа. «Ровно никаких добрых», господа, «к стране и согражданам».

Маяковский думал, пишет Быков, что «Отечество» ему «не изменит». «Ну-ну», – роняет Быков по этому поводу.

Им же обоим «изменило» Отечество – и Маяку, и Дмитрию Львовичу.

Какие вам ещё нужны доказательства, что перед нами – почти что один человек? Просто один высокий, а другой – крупный.

Я едва не расплакался, когда Быков стал описывать, насколько Маяку не понравился бой быков. Вернее, убийство быков, которое тот наблюдал в заграничном своём вояже. Да, неоднократно иронизирует над собой Быков, Маяк не любил жирных, была у него такая слабость. Но куда важнее, что бой быков ему не нравился, потому что быков убивали, а ведь среди быков встречаются хорошие, бодливые, трагичные… Живые среди неживого, в общем.

Всё более отчаянно смешиваясь со своим героем в один коктейль, Быков считает необходимым упомянуть о том, что поэт Ярослав Смеляков «схлопотал бы от Маяковского знаменитой палкой» за стихи, где сказано: «…они тебя доконали, эти Лили, и эти Оси».

Сам-то Быков палкой от Маяковского не боится получить за то, что как заведённый иронизирует по поводу главной жизненной веры поэта в коммунизм.

И хотя думать за Маяковского – обычная работа для Быкова, в отдельных случаях он может вдруг за уже знакомый ус кого-нибудь подтянуть себе в помощь.

Оцените, к примеру, такой пассаж из быковской книжки: «Если б Маяковскому пришлось вслух формулировать своё отношение к евреям, он вряд ли смог бы его выразить лучше, чем Горький в статье 1919 года: „…евреи больше европейцы, чем русские, хотя бы потому, что у них глубоко развито чувство уважения к труду и к человеку. Меня изумляет духовная стойкость еврейского народа, его мужественный идеализм…“».

И я «за», и я, – торопится, путаясь в собственных ногах, присоединиться Дмитрий Львович. Вот ведь – и забракованный ранее Горький ему пригодился, с несколько, право слово, расистскими размышлениями.

Но как же быть с тем, что всё сказанное Горьким, по мысли самого Быкова, произносилось ради «славы» и «репутации», – может, и здесь он лукавил душой?

Смелякова, значит, Маяковский бил бы палкой – даром что никогда и ни при каких условиях палкой никого не бил, – а Горького в благодарность за слова о евреях обнял бы – хотя, признаться, и такой склонности не имел. Но раз автору так хочется, дайте ему палку, Смелякова и Горького – и он сам всё за них сделает.

Стукнув Смелякова палкой, Быков в очередной уже раз переходит к любимейшей теме: бессмысленности и подлости имманентных связей.

Он пишет: «Антисемитизм для Маяковского – прежде всего антикультурен; обожествление любых имманентностей, данностей, врождённостей – возмутительная архаика».

Здесь Дмитрий Львович упоительным образом не замечает, что вступил с самим собой (верней, с собою и с Горьким) в жестокое противоречие. Горький, как мы только что убедились, именно что обожествлял имманентные, врождённые качества еврейского народа – и тремя абзацами выше Быков не находил в этом ничего антикультурного, но только любовался и вздыхал.

В какой-то момент Маяк был просто обязан возненавидеть в России всё то, что так отвратительно Быкову, – и он, конечно же, подыграл автору (кто ж его спрашивает).

«…Вместо золотой молодёжи – пролетарская, у которой любимый вид самоутверждения – харкать на асфальт либо плеваться семечками… это они – новые хозяева жизни, и сколько ни езди по Союзу – их не просветишь», – негодует Быков о последних годах Маяка.

Какой чистопородный снобизм тут слышен, какое идеальное презрение к «пролетариату»; даром что этот пролетариат в Союзе читал столько стихов, сколько не читал никогда ни один народ в мире за всю историю человечества; и тот же самый «харкающий» пролетариат наполнял такие залы и стадионы, слушая поэтов, чего не было и не будет никогда ни в одной стране мира.

Но что с того нашему автору? Харкают ведь. Харкают и плюют семечки.

Был, согласно