Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 4

От Вытегры и до Амура,

От Канска до Новой Земли

Страна, как звериная шкура,

Сверкает в морозной пыли.

Это его стихи и его страна, он бился за неё, не ожидая наград, и в перезвоне будущих побед один из пронзительных колокольных ударов – в его честь.

Уроки биографии

Тринадцатый ять

Дмитрий Быков: «Маяковский. Тринадцатый апостол»[3]

«Адская жизнь невротика, рассказывать почти нечего: всё время занят, ни на секунду не остаться одному. Потому что сразу же мысли – о старости, деградации, невостребованности; иногда и страхи, не философские, вполне буквальные. Ни минуты безделья: всё время писать, брать задания, распихивать тексты по редакциям»,– так Быков[4] пишет о Маяковском.

Но мы же узнали вас, Дмитрий Львович, вы тут как живой.

Книга о Маяковском называется «Тринадцатый апостол».

Лишний апостол. Почти как лишняя буква. Например, «ять» – о которой Быков в своё время написал роман «Орфография».

В «Орфографии» главный герой очень похож на Быкова. Бесконечно уставший от человеческой глупости и пошлости. Особенно от российской глупости и пошлости.

То есть, они вдвоём лишние: Маяковский и Быков. Почти что братья.

Быков, пожалуй, больший, чем Маяковский, сноб (Маяковский вообще не сноб), и ещё на бильярде не играет… но вообще – похожи до степени смешения.

Посему обращается к нему Быков просто: Маяк.

В одном месте поясняет, что Маяковскому нравилось, когда к нему так обращаются.

Маяковскому, конечно же, нравилось, когда к нему так обращаются близкие. Панибратства он не терпел. Но Быков – он же близкий, да?

Сейчас мы даже перечислим, в чём именно близкий. Про адскую жизнь невротика, страхи и «ни минуты безделья» уже сказали.

Оба занимались сатирой. Одно ж к одному!

«Рабская суть отечественного характера» была «ему противна», – пишет Быков о Маяковском. Ещё одно совпадение налицо.

Конечно, хочется всплеснуть руками и воскликнуть: вот прямо так? «Рабская суть»? «Отечественного характера»? Была Маяковскому «противна»?

Но мы не будем всплёскивать.

Это ж только начало.

«Маяковский всю жизнь говорит то и только то, что хорошо звучит, и потом хоть трава не расти, – настаивает Быков; и тут же, чтоб разница между Маяком и всякими другими была ясна, продолжает: – Горький всю жизнь говорит то, из чего можно извлечь статус, славу, репутацию».

Надо ли оспаривать всё это? Наверное, надо, – но, с другой стороны, зачем? Это привычный и щедрый быковский взмах: раз – и готово. Берётся огромный, сложнейший, написавший тысячи текстов писатель – и вскрывается одной отмычкой. Быков любитель издеваться над всяческим упрощением – и вот перед нами пример огульного упрощения.

Зато сразу всем ясно, в чём разница между Быковым, тьфу ты, Маяком – и теми, кто извлекает «статус и славу».

Ради быковских концепций очень многое в русской литературе летит чёртомётом, лишь бы всё у Дмитрия Львовича получилось складно.

Есть у него, к примеру, идея, что «в 1919 году Маяковский упёрся в тупик». Быков так решил. Ладно, Маяковский упёрся.

Но ведь дальше что: надо, чтоб и другие тоже были в тупике, а то Маяковскому будет скучно, да и Быкову не нравится, когда его концепция – куцая. Она должна быть развесистая.

Поэтому, согласно Быкову, Есенин тоже оказывается в тупике.

«В 1919 году Есенин написал одну небольшую поэму „Пантократор“, в которой нет ничего нового по сравнению с „Сорокоустом“», – пишет Быков, едва поспевая за своей скоростной мыслью.

Но если на мгновение остановиться и рассмотреть её, то она, конечно же, хороша собой.

Дело в том, что «Сорокоуст» Есенин написал – в 1920 году, и посему в «Пантократоре» в принципе не могло быть «ничего нового» по сравнению с вещью, написанной годом позже.

А в 1919 году Есенин написал поэму «Кобыльи корабли» и трактат «Ключи Марии», наиважнейшие свои вещи, которые ни о каком тупике, при всём быковском желании, не говорят. Напротив, в автобиографии Есенин называл 1919-й – лучшим годом в своей жизни.

Но что с того Быкову; он продолжает: «Маяковского, помимо личной судьбы, заботила ещё и судьба России, – Есенин же, как ни странно, о России думал очень мало».

Нет смысла усыпать путь Быкову цитатами и ссылками на многочисленные, неустанные, мучительные и глубокие размышления Есенина о России. Дело же в другом: Быкову просто нравится, когда о России думают только так, как он и Маяк. А те, кто думает как Есенин, – они же, можно сказать, вообще не думают.

Конечно же, согласно книжке Быкова, Маяк разочаровался в революции и коммунизме. Сам Маяк об этом почти ничего не сказал (зато написал тома о противоположных своих чувствах), но Быков же знает лучше. Иначе с чего бы Маяк застрелился? Были и другие причины, но главная – одна. «Живое, страдающее среди неживого» – вот он, Маяк. (И Быков.) Страдал-страдал – и застрелился.

Если встаёшь на тот шаткий путь, который выбрал себе Быков, твёрдой поступью далеко не уйдёшь. Посему дело вскоре доходит до филологических анекдотов.

Быков ухитряется заметить в поэме «Владимир Ильич Ленин», что «Маяковский смягчился к вчерашним врагам» (белогвардейцам) – и тут же задаётся умилительным вопросом: «не потому ли, что сегодняшние, неназванные враги» были ему «страшнее»?

Можно плакать, читая это, можно посмеиваться, – но лучше, как часто предлагает наш друг Быков, имея в виду своих оппонентов, испытывать сострадание.

Итак, примите на веру: Маяковский, сочиняя поэму «Владимир Ильич Ленин», глубоко спрятал потайную свою мысль, что большевики ему страшней белогвардейцев. А Быков эту мысль – выкопал. Такое вам, ребята, занимательное литературоведение.

Так как никаких других зацепок в подтверждение этой головокружительной концепции Маяковский Быкову не оставил, автору приходится время от времени иронизировать над советской наивностью Маяка. По-дружески, конечно, по-свойски.

«Любопытно, что в Нью-Йорке, на Кубе, в Париже Маяковскому для подчёркивания социальной несправедливости нужны либо чернорабочие, либо уборщицы, либо офисные рабы, – пишет Быков. – Разумеется, советский пролетарий не имеет с рабом ничего общего. Как он себя в этом убеждал – уму непостижимо».

Нет, всё-таки уму непостижимо другое.

Русская революция, при всех «но», позволила миллионам униженных и оскорблённых самым стремительным образом совершить тот самый вертикальный взлёт в социальных, политических и культурных иерархиях. Именно в этом смысле, при всех сложностях, и даже катастрофах, советский пролетарий не имел с рабом ничего общего.

Но человек, которому такие элементарные вещи кажутся сущей дичью, всё-таки берётся за биографию Маяковского – посвятившего свою жизнь пролетарской революции.

Быков цитирует поэта: