Карл Маркс. Человек, изменивший мир. Жизнь. Идеалы. Утопия - Дэвид Маклеллан Страница 98

выдержать такое потрясение. Я совершенно недвусмысленно признаюсь вам, что, как человек, сидящий на вулкане, позволяю обстоятельствам властвовать надо мной в манере, не свойственной разумному животному. Но в любом случае с вашей стороны было неблагородно обращать это душевное состояние, в котором я с таким же успехом мог бы пустить себе пулю в лоб, против меня, как какой-нибудь прокурор в суде. Поэтому я надеюсь, что “несмотря ни на что” наши старые отношения останутся нетронутыми» [114]. После этого переписка прекратилась, хотя Лассаль продолжал посылать Марксу свои многочисленные публикации.

В апреле 1864 года Лассаль заявил, что не писал Марксу уже два года, поскольку их отношения были натянутыми «по финансовым причинам». Маркс, однако, объяснил разрыв политическими взглядами Лассаля – и не без оснований. В начале 1860-х годов процветание Германии породило мощные либеральные силы, которые значительно ослабили силу реакции, доминировавшей в стране на протяжении 1850-х годов. Эта оппозиция была доведена до крайности отказом Ландтага проголосовать за бюджет, необходимый для реформы армии, что привело к выборам в мае 1862 года. Лассаль вел активную предвыборную кампанию, и радикалы добились значительного успеха. Во время своего пребывания в Лондоне Лассаль хотел заручиться поддержкой Маркса для своей программы всеобщего избирательного права и государственной помощи рабочим кооперативам. В сочетании со своим радикализмом Лассаль во многих отношениях оставался старогегельянцем со старогегельянским взглядом на государство; он никогда не проходил через травматический секуляризирующий опыт младогегельянцев. Поэтому его предложения никогда не могли быть приемлемы для Маркса, который подытожил свое отношение к ним в двух письмах, написанных после смерти Лассаля [115]. Самое главное, Маркс считал, что любая опора на государственную помощь ослабит борьбу пролетариата за политическое господство. Идеи Лассаля, по мнению Маркса, не зиждились на какой-либо последовательной экономической теории и предполагали компромисс с феодализмом, «тогда как по природе вещей рабочий класс должен быть действительно революционным» [116]. Однако Лассаль, который во многих отношениях был ближе к ситуации в Германии, чем Маркс, мог справедливо утверждать, что Маркс переоценил революционный потенциал прусской буржуазии и что его собственная программа представляет собой единственный путь вперед для рабочего движения. Маркс в равной степени выступал против идеи всеобщего избирательного права в Германии: Лассаль не извлек никаких уроков из манипулирования этим политическим приемом во Франции Луи-Наполеоном. Он также утверждал, что Лассаль недостаточно опирался на предыдущие движения рабочего класса в Германии (хотя на самом деле многие из его соратников были бывшими членами Союза коммунистов) [117], и что Лассаль не придал своей политической агитации международного масштаба. Последнее замечание было, безусловно, оправданным: Лассаль никогда не жил за пределами Германии, и как его теория, так и его практика были строго ограничены немецкими условиями.

Даже после визита в Лондон Лассаль все еще мечтал о том, чтобы редактировать газету в сотрудничестве с Марксом. Но критика Маркса стала еще более явной в последний год кипучей политической деятельности Лассаля. В мае 1863 года агитация Лассаля вылилась в просьбу лейпцигских рабочих принять участие в конференции, на которой был создан Всеобщий германский союз рабочих (Allgemeine Deutsche Arbeiterverein, ADAV), первая эффективная немецкая социалистическая партия. За 11 дней до конференции Лассаль имел беседу с Бисмарком, с которым уже вел тайные переговоры. Хотя Лассаль утверждал, что он «ест вишни с Бисмарком, а Бисмарк получает только косточки», Лассаль не прожил достаточно долго, чтобы справедливость этих слов была подтверждена или опровергнута [118]. Сам Маркс очень быстро пришел к выводу, что Лассаль продался Бисмарку, и еще сильнее жаловался на то, что он многое украл из «Манифеста коммунистической партии» и «Наемного труда и капитала» (Lohnarbeit und Kapital). Но тут вмешалась внезапная гибель Лассаля: 28 августа 1864 года он был смертельно ранен на дуэли валашским дворянином, женихом Елены фон Дённигес, 19-летней девушки, с которой Лассаль обручился всего за месяц до этого. Энгельс воспринял эту новость довольно прохладно; Маркс проявил больше гуманности. Он написал: «Несчастная кончина Лассаля в последние дни не дает мне покоя. В конце концов, он принадлежал к старому сословию и был врагом наших врагов. К тому же все произошло так неожиданно, что трудно поверить, что такой шумный, энергичный, напористый человек теперь мертв, как мышь, и вынужден совсем закрыть рот. Насчет причины его смерти вы совершенно правы. Это одна из многих неосторожностей, которые он совершил в своей жизни. При всем том мне жаль, что наши отношения были нарушены в последние годы, конечно же, по его вине <…> Черт побери, наши ряды редеют, а новой крови не прибавляется» [119].

А графине он писал:

«Вы поймете, как поразило и потрясло меня совершенно непредвиденное известие о смерти Лассаля. Он был одним из тех, к кому я питал большую привязанность <…> Будьте уверены, что никто не может испытывать более глубокого горя, чем я, в связи с его смертью. И прежде всего я сочувствую вам.

Я знаю, кем был для вас ушедший, что значит для вас его потеря. Радуйтесь только одному. Он умер молодым, в торжестве, как Ахиллес» [120].

Хотя Маркс был явно излишне щедр к собственным чувствам прошлого, его отношение к Лассалю было двойственным, обида и ненависть постоянно сменялись нескрываемым восхищением.

IV. Жизнь на Графтон-террас

1860–1863 годы ознаменовали новый спад в домашних делах Маркса. Он прикоснулся к глубине «буржуазных страданий» и за три года не смог сделать ничего, кроме исторической части «Экономики». Однако в 1864 году ситуация изменилась: два наследства обеспечили семье Маркса достаточную финансовую стабильность, и Маркс смог посвятить себя деятельности Первого интернационала (основанного всего через месяц после смерти Лассаля), а также начать работу над важнейшими главами «Экономики», посвященными капиталу.

Как и предвидел Маркс, бедность, в которой жила семья на Графтон-террас, была во многих отношениях хуже, чем на Дин-стрит. По словам Женни, дом обладал «четырьмя свойствами, которые нравятся англичанам: просторный, светлый, сухой и выстроенный на гравийной поверхности» [121]; а в хороший день из окон открывался вид на собор Святого Павла. Но Марксы жили очень уединенно, поскольку их дом поначалу был очень труднодоступен: кругом шло строительство, к нему не было проложенной дороги, а в дождливую погоду липкая красная земля превращалась в трясину. Это особенно затронуло Женни. «Прошло немало времени, прежде чем я смогла привыкнуть к полному одиночеству. Мне часто не хватало долгих прогулок по людным улицам Вест-Энда, встреч, клубов, нашего любимого кафе и домашних разговоров, которые так часто помогали мне на время забыть о житейских заботах. К счастью, у меня все еще оставались статьи для Tribune, которые я переписывала два раза в неделю, и это позволяло мне быть в