Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин Страница 95

Отступая с отрядом атамана Семенова, Третьяков попал с семьей в Приморье, а затем и в Маньчжурию. Очевидцы рассказывают, что в Мукдене его мать нищенствовала, а сыновья занимались попрошайничеством. Сам же он промышлял по конной части и занимался лечением лошадей. О себе он рассказывает в третьем лице: «Дело это было для Третьякова родным с детства; сам он вырос у отца, сам в молодости занимался конным делом, а потом сразу же при своем опыте и знаниях поставил на ноги несколько хороших, но больных лошадей в Мукдене, и слава о нем как о ветеринаре пошла гулять между китайцами…»

Во время советско-китайского конфликта Третьяков предлагал китайским властям организовать партизанский отряд из казаков, но предложение его не было принято.

В 1931 году Третьяков перебрался в Шанхай, где связался с полковником Насимура при японском генеральном консульстве.

Здесь ему суждено было стать «европейским экспертом» не по лечению лошадей, а по сложным эмигрантским делам. Вначале он жил на Французской концессии, пробавляясь случайным заработком. Его нетерпимость в отношении других и ставка на японские власти создали вокруг него враждебный круг. Он не раз «страдал за свои политические убеждения», выходя побитым после столкновений с другими эмигрантами, которые в его представлении являлись «советскими агентами». Затем из Французской концессии он перебрался на другую сторону Сучжоуского канала, в район, в котором находились японские учреждения. Здесь он связался с Насимура настолько крепко, что стал жить на его счет.

Летом 1937 года с началом военных действий японские войска показались в окрестностях Шанхая. В короткое время они оккупировали Вэйсайд с прилегавшими к нему районами вдоль Сучжоуского канала. Китайское население этой территории бежало в панике на Международный сеттльмент и Французскую концессию, бросив свои дома и имущество.

С того времени начался новый период в жизни Третьякова. Он настолько вошел в доверие японских властей, что ему было поручено набрать для японской консульской полиции русских шоферов, «смелых и надежных на случай всевозможных выступлений». Третьяков стал своим человеком у начальника японской полиции Мацусито и выполнял для него различные поручения, связанные с русской колонией. В своей квартире Третьяков вывесил японские флаги, а на стене поместил портреты японских вождей, включая японского императора. В короткое время Третьяков стал хозяином положения в русской колонии Вэйсайда.

Позже, с развитием японской оккупации Китая и укреплением японской власти, Третьяков стал грозой одинаково для русских эмигрантов и иностранцев, в особенности беженцев-евреев, живших «за чертой оседлости».

Своеобразность отношений Третьякова с японскими властями создала целые легенды.

Рассказывают, что он являлся в японские учреждения с иконой в руках, заставляя японцев становиться на колени и прикладываться к ней. Раз к нему явился японский офицер и заговорил с ним тоном начальника. Третьяков вспылил и чуть ли не бросился на него с японской саблей. Он пожаловался японским властям на этого офицера, и тот вынужден был принести свои извинения. Эти случаи создали популярность Третьякову среди забитого местного русского населения. На него начали смотреть как на всесильного человека и обращаться к нему с просьбами, на исполнение которых он никогда не скупился в обещаниях.

К этому времени Третьяков облачился в подобие военной формы, а на фуражку защитного цвета нацепил офицерскую кокарду. На груди у него появилось два Георгиевских креста, неизвестно где заслуженные. Теперь о себе он говорил как о есауле Третьякове. В его окружении оказались такие лица, как В.В. Казаков, служащий при информационном бюро, заподозренный позже в работе в пользу СССР, Кожевников-Хованс и другие.

С началом Тихоокеанской войны положение иностранцев, включая и большинство русских эмигрантов, стало чрезвычайно тяжелым. Японские власти закрыли английские, американские и французские учреждения, что лишило заработка многих эмигрантов, конфисковали иностранные продовольственные склады, магазины. В короткое время население Шанхая осталось без предметов и товаров первой необходимости. С наступлением холодов Шанхай остался без топлива.

Третьяков воспользовался тяжелым положением эмигрантов и выступил в роли спасителя. Он заявил об открытии бесплатной столовой на Вэйсайде и созвал эмигрантское собрание, на котором от имени японских властей обещал всевозможную помощь русской эмиграции и устройство на работу.

Бесплатная столовая была организована, но значительная доля расходов на ее содержание пала на долю русской эмиграции. Третьяков самочинно установил поборы и обложение среди эмиграции, причем сам назначал ожидаемый размер «жертвования». Начинал он с обычной фразы: «Неужели вы откажете есаулу Третьякову?», а заканчивал ссылкой на японские власти: «Японцы желают знать, кто жертвует и кто не жертвует из русских на благотворительную столовую. Поэтому я представляю японским властям для их просмотра и контроля списки лиц, кто жертвует, а кто отказывается».

Третьяков зажил так, как никогда до этого еще не жил. Но этого оказалось мало. Он хотел развернуться на широком политическом поприще. Об этом он рассказывал так:

«Третьяков и раньше… много думал о том, как неправильно и нестройно организована русская колония в Шанхае. Насимура-сан вместе с ним решил, что хорошо бы попробовать сделать объединение русских эмигрантов вокруг одной большой идеи: борьбы против Третьего интернационала. И вот когда на Вэйсайде собралось достаточное количество русских эмигрантов, в доме Митрофана Никитича было организовано собрание русских людей для сформирования антикоммунистического комитета.

Это собрание, состоявшееся 2 июня 1939 года, и положило основание существующему в настоящее время в Шанхае Антикоммунистическому объединению. На первом организационном собрании Митрофан Никитич был избран председателем Антикоммунистического объединения»[175].

Политическая деятельность вскружила голову Третьякову. Он совершенно свободно начал говорить от лица всего русского Шанхая и считал себя связующим звеном между ним и японскими властями. Тон его стал еще более заносчивым и бесцеремонным. За вымогательство он был арестован на территории Международного сеттльмента и приговорен к тюремному заключению, но через месяц под давлением японских властей был освобожден.

О своих треволнениях и «жертвенности служения» рассказывал так: «…И задумался забайкальский казак над всем, что случилось с ним, задумался над своей, такой необычной судьбой, и порешил до гробовой доски помогать японцам в их борьбе против Третьего интернационала. Решил это Третьяков за себя, решил и за своих четырех сыновей. Призвал их, отслужил Господу Богу благодарственный молебен с провозглашением многолетия лицам высшего японского командования и всем японским воинам. И взял Третьяков клятву, клятву нерушимую со всех своих сыновей в том, что они будут твердо и неукоснительно бороться против Третьего интернационала и всеми силами в этом деле помогать