Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин Страница 94

На основании других показаний и признания Цанга Кожевников был признан виновным в убийстве Мамонтова-Рябченко и присужден к 15 годам тюремного заключения.

Кожевникову не пришлось быть долго в заключении. Как только началась Тихоокеанская война, его освободили японские власти и снова взяли к себе на службу. Он переехал в фешенебельный «Катэй отель», где жил вместе с японскими офицерами, у него опять появились деньги.

Тем временем наемный убийца Мамонтова-Рябченко умер в тюрьме. Воспользовавшись своими связями с японскими властями, Кожевников апеллировал решение первого суда. На этот раз Цанг Син У неожиданно заговорил о том, что его прежние показания против Кожевникова были им даны по требованию полиции Французской концессии. Японские власти заставили отменить приговор первого суда.

Кожевников на службе у японских властей

Кожевников-Хованс сохранил связь с японским Военно-морским бюро в Шанхае до окончания Тихоокеанской войны. Он именовал себя «советником», на самом же деле был агентом-информатором японской разведки по работе среди иностранного населения Шанхая. В начале войны Хованс приготовил для японского Морского штаба списки иностранцев, которых он считал враждебным для Японии элементом или связанными с иностранными разведывательными органами и поэтому опасными и подлежащими заключению в особый лагерь. Хованс часто принимал участие в аресте иностранцев. В Морском бюро Кожевников-Хованс служил под началом капитана Оттани. Там же служил Фуку Такаси, известный в русских кругах как Александр Павлович Фукуара. Другим сотрудником Хованса был Ямагучи Сигео, он же Мори, одно время служивший при особом отделе японской военной миссии, ведавшем делами российских эмигрантов. Кожевников был также в близких отношениях с майором Кание, главой русского отдела японской военной миссии, и Куроки (он же Такиро Курохаси), капитаном жандармской службы, советником по русским делам при миссии и редактором японской газеты на русском языке «Дальневосточное время».

Среди сотрудников и информаторов Кожевникова находились люди различных национальностей.

Его ближайшим сотрудником был известный по вымогательству П. Ложников. В. Дроздов, журналист, связанный с английской разведкой, информировал его по английским делам; Зевич-Зель-манович, сотрудник Дроздова, доставал ему различный разведывательный материал; Морис Пост-Постышев, он же Пост-Постников, сотрудник английских и американских газет, брал для него из фотографических отделов этих газет фотографии иностранцев для передачи японским властям; А. Юрьев, служащий французского Муниципального совета, посвящал его во все дела, связанные с советом; Г. Брудер, швейцарский гражданин, информировал его о жизни других иностранцев, включая швейцарцев; Морис Гершкович, британский гражданин, снабжал его сведениями об английской колонии.

Из других иностранных информаторов Кожевникова-Хованса были итальянский адвокат Пьетро Терни, связанный с итальянской фашистской организацией в Шанхае, и португалец Карнейро, служащий советского пароходного агентства.

В апреле 1944 года японские власти отправили Кожевникова-Хованса в Манилу на Филиппинские острова. Кожевникова сопровождали Терни, Гершкович, Ложников, некто Ганс Архейм и два русских радиотехника. Особым заданием Кожевникова были поиски В.М. Кедроливанского-Кей, бывшего служащего сыскного отделения Шанхайской муниципальной полиции, ставшего агентом американской разведки, за которым охотились японцы.

По приезде в Манилу Кожевников-Хованс и его сотрудники осмотрели лагеря американских военнопленных в поисках нужных для японской разведки лиц. По рассказу самого Кожевникова, он встретил там Кедроливанского, но умышленно «не узнал» его.

Кроме этого официального задания и учета иностранцев в Маниле, Хованс вместе с Ложниковым занялся вымогательством, жертвой которого стал некто Залевский, поляк, владелец лесного склада в Маниле. Кожевников-Хованс и Ложников показали ему фотографию, на которой тот был снят с одним американцем, и заверил его в том, что этот американец был видным агентом американской разведки. Напуганный Залевский заплатил им 75 тысяч песо.

Кожевников-Хованс в Японии

Перед окончанием войны Кожевников оставил Шанхай и выехал на пароходе в Японию. В море пароход налетел на мину и взорвался. Кожевников со сломанной ногой был подобран и доставлен в Японию. Там под именем К. Клюге, как немецкий гражданин, он попал в госпиталь в Киото, где пролежал несколько месяцев.

С прибытием оккупационных войск в Японию он был арестован и препровожден в тюрьму для преступников войны в Сугамо в Токио, затем доставлен в Шанхай, в тюрьму на Ворл-Род. После нескольких месяцев пребывания там он был освобожден американскими властями, не нашедшими в его делах ничего, что могло вредить интересам США.

Во время следствия над ним были захвачены все доклады, которые он составлял для японских властей. Они оказались большей частью вымышленного, фантастического характера, почти не имевшими никакого практического значения.

Митрофан Никитич Третьяков

Японские власти не отличались особой разборчивостью в выборе помощников для работы среди русской эмиграции на Дальнем Востоке. Низкий уровень своих сотрудников они объясняли тем, что лучшая часть русской эмиграции отказывалась сотрудничать с ними. В этом была большая доля правды. Сотрудничество с японскими властями означало прежде всего сотрудничество с японской жандармерией, участие в шпиономании и сыске и работу в качестве доносчика.

Японские власти сами не стремились привлекать к сотрудничеству лучшую часть эмигрантской массы, отдавая себе отчет в том, что подобное сотрудничество было бы обусловлено требованием законности, порядка и уважения прав и достоинства человека. В начале установления своего владычества в Маньчжурии японские власти еще пытались выдвинуть на руководящие посты российской эмиграции приемлемых для нее людей.

Выбор таких руководителей не шел дальше ограниченного круга генералов на основе старшинства, но все же это был выбор людей, вполне приемлемых для эмиграции. Так было в Маньчжурии в первые годы существования Бюро эмигрантов.

Калибр эмигрантских руководителей в Северном Китае, поставленных японскими властями во главе Антикоммунистического комитета, был уже значительно ниже. В Шанхае в расцвет установления «нового порядка» японские власти стали еще менее разборчивы как в выборе своих ставленников, так и в выборе средств смещения неприемлемых для них эмигрантских руководителей.

Митрофан Никитич Третьяков, казак Забайкальского войска, в 1918 году примкнул к атаману Семенову. В это время в Забайкалье стали зарождаться красные партизанские отряды. На станции Даурия появился революционный штаб во главе с комиссаром Лазо.

Жизнеописание Третьякова[174] свидетельствует о том, что его антикоммунистическая деятельность быстро приняла характер карательных расправ. Трудно допустить, что в то время Третьяков был в состоянии разбираться вообще в чем-либо, не говоря о политическом положении. В этих вопросах он не разбирался и значительно позже, когда полностью, с головой, забрался в дебри эмигрантской политики.

Расправы в Забайкалье происходили над инакомыслящими, над теми, кого Третьяков считал большевиками или симпатизирующими им, и просто над теми, кто почему-то не приходился ему по душе. По жизнеописанию Третьякова можно судить, что «путь-дороженька забайкальского казака» была густо усеяна трупами виновных и невиновных людей.

Описывая этот кусок