Савонарола - Евгений Викторович Старшов Страница 55

отсылка к платоновскому учению о двух Афродитах – Земной и Небесной. В диалоге Платона «Пир» Сократ рассуждает об Афродите Небесной (Урании) и Афродите Вседоступной, опираясь на сведения Гесиода и Гомера и противопоставляя их: «Этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери, дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной, и младшая, дочь Дионы и Зевса, которую мы именуем пошлой»[198]. Со второй – все понятно; первая же преобразует любовь в сильное духовное стремление к творчеству, любовь к идеальному и прекрасному, причем это возвышение происходит постепенно: от созерцания прекрасных тел переходим к созерцанию красоты учения о прекрасном и, наконец, к самому прекрасному, чистому, без примеси плоти, божественному, и душа всеми силами стремится в тот мир, откуда она произошла. Вот и у Савонаролы: «Существует красота телесная и красота духовная. Естественные философы говорят, что принято начинать с более известных вещей, а поскольку телесная красота более известна и более очевидна, начнем с нее»[199]. И далее, когда фра Джироламо противопоставляет красоту честной верующей женщины красоте распутницы, все это заставляет вспомнить аллегорию о выборе Геркулеса, когда ему явились эти две Афродиты. Первая, нагая, «Всенародная», предложила ему путь удовольствия; вторая, «Небесная», – тяжелый жизненный путь, преисполненный трудами на благо людей, который он и выбрал. Характерно, что эту же легенду вспоминал и Фичино в той хвале Лоренцо Медичи, которую мы привели ранее. Монах пишет: «Возьми двух одинаково красивых женщин; пусть одна будет доброй, благонравной и чистой, а другая распутницей; ты увидишь, что в доброй женщине сияет почти ангельская красота, а другая, хоть и красива, но не идет ни в какое сравнение с доброй и благонравной женщиной; следовательно, красота в значительной степени происходит от душевной благости»[200].

После «дежурных» обличений духовенства, ростовщиков и содомитов, проповедник вновь призывает: «У вас в домах больше книг, чем должно быть, потому что в них написано много бесчестного. Сожги такие книги, они не подобают христианину. Если ты желаешь быть христианином, тебе надо иметь помазание Святого Духа, а не помазание языческих и бесчестных вещей»[201]. Конечно, книги книгам рознь, и некоторые (даже из современных нам) вполне заслуживают этой участи, однако постоянные нападки на древних философов и писателей заставляют подозревать, что Савонарола спалил бы не только Петрония с Апулеем, но и Цицерона с Вергилием, поскольку чуть далее продолжает: «Философы изучают явления с помощью Света естественного разума; подлинный христианин должен быть исполненным сверхъестественного света и благодати Божией. Существуют и другие хорошие и полезные книги, ибо они нравственны, я не осуждаю излагаемое в них учение. Ты скажешь: Сенека, Аристотель, Филон; да, это хорошие книги, но они не приносят пользу христианской вере, питающейся сверхъестественным светом. Говорю тебе, есть много книг на свете, исчезновение которых принесло бы пользу христианской религии, хоть они и кажутся полезными для других целей. Когда не было такого количества книг, философских рассуждений, диспутов, вера умножалась более, чем ныне»[202]. И здесь он, конечно, проигрывает по сравнению с такими светочами древнего богословия, как святой Василий Великий или святой Иероним Стридонский. Первый писал о пользе языческих книг для юношества: «Не убегайте от людей, которые рассуждают право!.. Займем лучше у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. Ибо как для других наслаждение цветами ограничивается благовонием и пестротою красок, а пчелы сбирают с них и мед, так и здесь, кто гоняется не за одною сладостию и приятностию сочинений, тот может из них запастись некоторою пользою для души. Поэтому, во всем уподобляясь пчелам, должны вы изучать сии сочинения. Ибо и пчелы не на все цветы равно садятся, и с тех, на какие сядут, не все стараются унести, но, взяв, что пригодно на их дело, прочее оставляют нетронутым. И мы, если целомудренны, собрав из сих произведений, что нам свойственно и сродно истиною, остальное будем проходить мимо. И как, срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вредного… Поэтому так будем принимать сочинения, в которых заключаются правила добродетели. Поелику же и доблестные деяния древних мужей или соблюлись до нас в непрерывной памяти людей, или сохранены в сочинениях стихотворцев и историков, то не лишим себя и отсюда происходящей пользы. Но не все по порядку надобно нам брать, а только полезное»[203]. Второй так писал римскому оратору Магну: «Что же удивительного, если и я за прелесть выражения и красоту членов хочу сделать светскую мудрость из рабыни и пленницы израильтянкою, отсекаю или отрезаю все мертвое у ней – идолопоклонство, сластолюбие, заблуждение, разврат – и, соединившись с ее чистейшим телом, рождаю от нее детей Господу Саваофу?»

Проповедь 4-я содержит чеканную, буквально афористическую мысль: «Знай, Бог никогда не оставляет человека, если человек не оставляет Бога»[204]. В этой проповеди наш герой увлекся толкованиями Писания, и если притча о самарянине «растолкована» еще в каких-то нормальных рамках, события жизни Илии-пророка рассмотрены и перетолкованы слишком уж произвольно, например: «Илия отправился в пустыню; это значит, что ты должен пребывать в одиночестве и избегать дурного мирского общения. Он шел целый день; это значит, что наша жизнь как день, и ты должен обдумать и просмотреть всю свою жизнь, какой она была, раскаяться в совершенных ошибках, как следует исповедаться, сидеть под можжевеловым кустом, как Илия, сидеть и смиряться, простершись на земле. Можжевельник, запах которого, как говорят, отгоняет змей, это распятый Христос, рядом с Ним подобает тебе быть, смиряться, просить прощения за все твои несовершенства, а также помощи в испытаниях, и Он отгонит от тебя змей, то есть грехи, и ты почувствуешь утешение от благоухания добрых дел, совершенных Распятым из любви к тебе. Поступай, как Илия: проси смерти, возьми душу мою, то есть проси духовной смерти, чтобы стать как бы мертвым для мира, а жить только для Христа, ведь и Он родился, жил и умер для тебя… Как Илия находился под можжевельником, так ты будешь стоять у подножия Креста и созерцать его. К Илии спустился ангел и принес ему хлеб, испеченный в золе; ангел – это твое благое расположение смиренно и благоговейно принять таинство (Причастия. – Е. С.); ангел не один раз, а дважды побуждал Илию съесть испеченный в золе хлеб. Это означает, что не один раз в году, а много должен ты причащаться, дабы пища сия дала тебе силы, как и ему, идти к горе Божией»[205]. Этот пример иллюстрирует