Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс Страница 5

своей «офицерской сказке» Брюс сообщает: «А в 711-м году от оного полку абшид взял как капитан, и того же году (конец мая. – Я. Г.) по письму его превосходительства господина фельдцейхмейстера и кавалера Брюса прибыл в войско его царского Величества, и был на баталии Турецкой под Прутом яко волентер и при помянутом генерале-фельдцейхмейстере был до 716-го году». Но, завершив описание Прутского похода, Брюс пишет: «Теперь наша армия разделилась, и мы выступили по разным направлениям. Царь отправился в Германию, взяв с собою генерала Брюса, но прежде написал новейшие инструкции барону Шафирову и отправил срочным письмом в Константинополь, которое я должен был отвезти» (с. 101). Однако в «офицерской сказке», официальном документе, за содержание которого Брюс отвечал, не только не сказано ничего о поездке в Константинополь и пребывании там, но прямо говорится о том, где в реальности должен был находиться «волентер».

Здесь возникает еще один вопрос конкретно-бюрократического характера. В 1711 г. русская полевая армия была уже достаточно устроена, и сведения о прохождении службы фиксировались с точностью, имевшей значение для будущей карьеры офицера. Между тем Брюс называет свою официальную должность только с августа 1716 г. – флигель-адъютант при фельдмаршале Шереметеве.

При генерал-фельдцейхмейстере Брюсе он просто «был». В каком качестве? А свой чин («в ранге капитанском») обозначает только при переходе флигель-адъютантом к генералу Вейде. Если обратиться к «сказке», то убедимся, что, рассказывая о службе прусского периода, Брюс аккуратно фиксирует свое продвижение в чинах и перечисляет сражения, в которых участвовал. Лакуны появляются, когда речь заходит о российском периоде.

Публикатор этих ценнейших документов пишет в предисловии: «Несмотря на единые для всех требования, сказки довольно существенно различаются от полка к полку. Есть сказки очень короткие, с беглым перечислением дат производства в чины и перечнем сражений, без соблюдения даже хронологической последовательности в отношении последних. Есть, напротив, подробные, где детально расписаны обстоятельства получения каждого чина, приведены любопытнейшие детали отдельных сражений и точные даты событий»[20].

Однако при всех несовершенствах составления «сказок» производство в чины и, соответственно, назначения на должности указывались аккуратно. Почему Брюс игнорировал это правило, можно только гадать. Остается предположить, что первые пять лет службы капитан Брюс состоял при своем высокопоставленном родственнике без официальной должности как офицер для особых поручений. Что, конечно же, странно. Но это не единственная странность, с которой мы встречаемся, анализируя публикуемые записки.

Если верить документу, то Брюс, состоящий при генерал-фельдцейхмейстере, должен был осенью 1711 г. отправиться со своим патроном в Германию, а не в Константинополь в качестве чрезвычайного курьера. Между тем в записках он утверждает, что отправился вслед за Шафировым вместе с турецким пашой, до того командовавшим отрядом, сопровождавшим отступающую русскую армию, чтобы не допустить нападения крымских татар: «Паша оказывал мне всяческие любезности по дороге в Адрианополь, куда мы прибыли 2 августа. Там мы встретили барона Шафирова и графа Шереметева, который вскоре выехал с нами в Константинополь. 25-го мы прибыли в Константинополь и на некотором расстоянии от города встретились с графом Толстым, нашим послом, который с момента объявления войны был заключен в Семибашенном замке, теперь же его выпустили» (с. 101).

То, что Петр для столь ответственного поручения использовал недавно появившегося в России иностранца, еще не включенного в войсковую систему («волентер»), само по себе вызывает сомнения. Мы помним, что Устрялов отрицал наличие имени Брюса в списках посольства. Если бы, предположим, он выполнил свою функцию технического курьера и вернулся в Россию, это могло быть некоторым объяснением. Но Брюс утверждает, что остался с Шафировым на много месяцев, то есть стал членом посольства.

Я обратился за консультацией к Т. А. Базаровой, автору монографии «Статейный список русских послов при османском дворе П. П. Шафирова и Б. М. Шереметева 1713 г.». Позволю себе процитировать фрагмент ответа: «Я ни в статейных списках, ни в других документах, имеющих отношение к посольству, упоминаний о нем не встречала. И даже в курьерах.

Он пишет, что встретил Шафирова 2 августа, а 25 августа 1711 г. они прибыли в Константинополь, где их встретил освобожденный из тюрьмы Толстой. Это все неверно. Письма в начале августа доставил Шафирову Пискорский. Даже с учетом того, что в мемуарах даты приведены по новому стилю, ничего не сходится. 19 августа турецкое войско (а с ним Шафиров и Шереметев) находилось у Днестра, а не в Адрианополе. В Адрианополь они приехали в октябре. А в Стамбуле Шафиров оказался только 20 ноября. Толстого выпустили из заключения только после подписания Константинопольского договора 1712 г.

Возможно, все описание турецких событий – это фантазия автора».

Таким образом, имя курьера, посланного в начале августа, – в то самое время, о котором говорит Брюс, – с «новыми инструкциями» Шафирову, нам известно – Пискорский.

В монографии Т. А. Базаровой состав русского посольства – в разные периоды – исследован с абсолютной подробностью: «В июле 1711 г. из русского лагеря для ведения корреспонденции и других канцелярских дел П. П. Шафирову и М. Б. Шереметеву прислали служителей и переводчиков Посольской канцелярии. В османскую столицу также ехали подьячие Ф. А. Сенюков, И. Н. Никифоров, Василий Юрьев, И. В. Небогатый.

Последний был самым сведущим в турецких делах, поскольку ранее несколько лет провел в посольстве П. А. Толстого. В качестве курьеров (“для посылок”) к полномочным министрам отправили М. П. Бестужева-Рюмина и А. П. Волынского <…>. Всего в ноябре 1711 г. в свите П. П. Шафирова и М. Б. Шереметева в Стамбул прибыли полторы сотни “всякого чина людей”»[21].

В связи с этим «стамбульским сюжетом» встает несколько вопросов.

Главный: почему в своей «сказке», достаточно подробной, Брюс не упомянул о столь лестном для него поручении царя? Притом что в распоряжении Петра были профессиональные и опытные курьеры.

Подобное отличие должно было отложиться в «офицерской сказке» честолюбивого шотландца. Но он опускает этот яркий эпизод своей службы и сообщает нечто неопределенное: он все это время состоял при генерал-фельдцейхмейстере и по логике событий должен был сопровождать его в Германию. В данном случае подробности, с которыми Брюс описывает быт, нравы турок и сам Константинополь, вызывают не доверие к его запискам, а сомнение. Дело в том, что с момента прибытия в Стамбул весь состав русского посольства был строго изолирован на своем посольском дворе: «В Стамбул полномочных министров привезли 20 ноября 1711 г. и сразу же оградили от посторонних контактов, запретив покидать отведенный двор, а также “к ним во двор никого пускать не велели”»[22]. Но тогда придется предположить, что Брюс почему-то оказался на особом положении и подозрительные турки позволяли ему свободно гулять по своей столице (что очень странно) или же что его осведомленность совершенно неправдоподобна.

Брюс не только тщательно описывает сам Константинополь, обозреть который он вряд ли мог в конкретных обстоятельствах, но и скрупулезнейшим образом знакомит читателя с нравами турецких женщин, их нарядами, вплоть до описания застежек. Если верить этому описанию, то каждая турчанка украшает свой наряд бесчисленными драгоценностями.

Брюс с не меньшей подробностью знакомит читателя с устройством государственной системы и армии, особенностями судопроизводства, пораженного жестокостью и продажностью.

И есть еще одно