Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 35

Кандинский находился в России с начала октября 1910 года. За несколько недель до этого его настроение неуклонно ухудшалось, несмотря на успех второй международной выставки. Он чувствовал себя непонятым в художественном отношении, окруженным только ненавистью и насмешками. Все казалось мрачным, Мюнхен – слишком тесным для его великих идей, его творческого духа. Элла сочувствовала ему, несмотря на его отстраненность и холодность, непредсказуемость в эмоциональных колебаниях, которые, как водоворот, грозили затянуть ее на дно.

Ей приснилось, что элементы ее картины «Прогулка на лодке» (1910) сливаются со страхом Кандинского перед темнотой, перед водой. Он сам и есть Тьма. На картине небо над озером Штаффельзее светится фиолетово-оранжевым цветом, горы внизу выглядят как синяя зубчатая полоса. Кандинский стоит на носу лодки, впереди сидят Веревкина и сын Явленского Андреас, которого ему родила молоденькая горничная. На веслах – женщина в шляпе с широкими полями, которую видно только со спины, – это предположительно Элла. Она написала о своем сне: «Сначала мы счастливо гребли в роскошной лодке; потом, внезапно оказавшись в воде, я поплыла к ближайшему берегу, но вода потянула меня назад. Я плыла изо всех сил, но вода несла меня в другую сторону»[297]. Выражался ли таким образом страх, что она недолго будет связана с Василием, ее спасительным берегом? Страх, что он мог ускользнуть от нее, как бы сильно она к нему ни стремилась.

Элла предложила Кандинскому поехать в Россию на несколько недель после турбулентного периода, к тому же он не был на родине семь лет. Когда он наконец сел в поезд, она, вероятно, в первый момент почувствовала облегчение. Потому что чувство отверженности, которое возникло у него как у художника в Мюнхене, также бросало тень на их отношения. Россия, его любимый город Москва, общение с семьей всегда благоприятно на него влияли. И, конечно же, она надеялась, что формальности с разводом наконец-то будут улажены.

Почти каждый день Василий и Элла писали друг другу, нумеруя свои письма, но почта задерживалась, и каждый раз одно из писем опаздывало или отправлялось не по адресу. Это было связано также с тем, что Элла в эти недели курсировала между Мурнау и Мюнхеном, а он перемещался между Москвой, Одессой и Санкт-Петербургом. В письмах постоянно звучали взаимные заверения в том, как сильно им друг друга не хватает, как велика тоска, но также, в основном со стороны Эллы, повторялись жалобы на печаль, скуку и отсутствие вдохновения. Как всегда, Василий многократно горячо целовал руки любимой, поддерживал, хвалил наброски, которые она прилагала к своим сообщениям, побуждал ее отвлечься, когда одиночество угрожало парализовать ее. И, как обычно, она описывала детали своей повседневной жизни, призывала его к достаточному сну и хорошему питанию, обещала навсегда остаться с ним.

И все же в письмах этого первого за пять лет длительного периода разлуки проскальзывали новые нотки. Недоразумения, обиды, уговоры, новые обвинения, которые отражали страх обоих потерять друг друга: «Моя дорогая Эльхен, от тебя ни словечка! <…> Мне кажется, сто лет я о тебе ничего не слышал. Что это должно означать? Я уже хотел телеграфировать, но заставил себя оставаться благоразумным», – сокрушался Кандинский 16 октября[298].

Неделю спустя Элла жаловалась: «Неужели где-то потерялось письмо от тебя? <…> Жаль, что ты не нашел и четверти часа, чтобы я хоть что-то узнала о тебе. Почти в то же время, когда ты посылаешь мне клочок бумаги, содержание которого я даже не понимаю, ты мог бы как следует написать мне сообщение, если бы подумал об этом».

Ответ, датированный 26 октября, пришел три дня спустя: «Дорогой зверек, милый лисенок… только что получил твое ругательное письмо от 23-го числа. Мне жаль, что ты в плохом настроении, которое изливаешь на меня. <…> Я пишу подробно и много, никаких “клочков бумаги”. Ты пишешь мне гораздо меньше и, на самом деле, “больше клочками”. Вуаля, мадам».

Два дня спустя он признался в собственном дурном настроении: «Я не знаю, откуда взялось мое настроение. Нервная игра, необходимость принять решение, ехать ли мне в Петербург [из-за развода]… и, в конечном счете, тоска по тебе, моя Элла! <…> Моя душа не может долго оставаться в равновесии, и не только большие гири “опускают одну чашу весов” вниз так сильно, что другая чаша взлетает к небесам. Ты права, моя Элла, я сумасшедший и часто бываю несправедливым, резким, жестоким и рассеянным. Я сам жажду равновесия, спокойной, благоухающей жизни с тобой, с постоянным внутренним созвучием наших душ, наших тел. Но всегда появляется “что-то” или “кто-то”, тихо… кладет кончик пальца на чашу, и баланс исчезает».

Элла нашла пропавшие письма в Мюнхене и написала: «Я очень взволнована и очень опечалена… тем, что я ругала тебя. <…> Так сильно не хватало двух этих писем в стопке! Как все было бы иначе у меня на душе. Мне было совсем невесело и ничего не хотелось. Я вижу, что мне очень нужно хорошее обращение. <…> Мне захотелось рисовать, и я вдруг снова стала видеть. <…> Мой единственный и очень любимый, твоя Элла. Так что не сердись, ладно?»

Спустя сутки она размышляла: «Знаешь, если бы ты не был так холоден и часто неприветлив по отношению ко мне почти весь этот год, я была бы уверена в этом гораздо меньше, но именно так в конце концов и оказалось, что ты ко мне переменился».

Письма тех дней также показывают, насколько способность Эллы рисовать зависела от ее внутреннего состояния, которое, в свою очередь, во многом определялось эмоциональной близостью с Кандинским или его отсутствием рядом с ней. Для него, напротив, разлука становилась источником вдохновения, стремлением к несбыточному, страданием, потерей и отдаленностью счастья. Слишком большая близость, к которой он, тем не менее, постоянно стремился, эта обременительная жизнь как «единое существо» приводило его – за пределами почти слепого обоюдного понимания искусства – к притуплению чувств и равнодушию.

«Я ничто без тебя, ты принадлежишь мне и обогащаешь меня, без тебя это место пусто», – писала Элла 20 ноября 1910[299]. Она чувствовала себя отрезанной, лишенной творческой искры. Ей нужно было определенное настроение, чтобы рисовать. А письма, которые она получала из России, не способствовали этому. Кандинский постоянно подчеркивал, как искренне его принимают на родине. Как много любви, такой бесконечно незаслуженной, он