Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин Страница 34

и те и другие говорят (или до недавнего времени говорили) на диалектах фарси. Ирано-еврейская община в Грейт-Неке – тоже одна из самых крупных в мире (порядка 10 тысяч человек). Большинство из них эмигрировали после Исламской революции 1979 года. В Грейт-Неке они живут бок о бок с другими иранцами, чтут, как и те, общеиранские традиции вроде празднования Навруза, что не мешает им соблюдать и еврейские традиции. Многие из них – светские и ощущают себя иранцами в не меньшей степени, чем евреями (в этом смысле они напоминают советских евреев-ашкеназов, а бухарские ближе к хасидам из Боро-Парка). На Лонг-Айленде персидские евреи славятся своим богатством: водят «мазератти» и «порше» и живут в домах, чья стоимость исчисляется десятками миллионов долларов. Откуда такие деньги? В основном торговля недвижимостью и предметами роскоши (например, дорогими персидскими коврами). А во втором поколении – врачи, адвокаты, трейдеры и аналитики из хедж-фондов. Двадцать лет назад в мединституте со мной училось несколько персидских евреев из Грейт-Нека. Родители вывезли их в начале восьмидесятых, сразу после революции, то есть когда они были еще совсем маленькими. По всем исходным данным у нас должно было быть много общего: во-первых, евреи, во-вторых, иммигранты, попавшие в Америку в раннем возрасте, американцы, да не совсем. Но контакта не произошло. В студенческом потоке они держались обособленно, не слишком дружелюбно и уж точно никак не ощущались «своими». Помню, что они курили кальян за закрытыми дверями в другом конце коридора, прогуливали занятия, выглядели этакой золотой молодежью. Я же в мединституте учился прилежно, а в свободное время писал стихи и пил водку с русскими поэтами. Больше на тот момент меня ничего не интересовало. Но мир оказался гораздо шире нашего «культурного слоя», гордившегося тем, что он так узок (и принадлежностью к которому так гордился я). Интересно: за годы работы на Лонг-Айленде у меня было много коллег и студентов из персидских евреев, но ни одного пациента. Как будто, в отличие от бухарских евреев Квинса, эти вообще никогда не болеют (лучше быть здоровым и богатым).

На окраине Форест-хиллз разместилась и община грузинских евреев – их около трех тысяч. Там находится единственная в Америке грузинская синагога, построенная на деньги благотворителя Темира Сапира. Десять лет назад я лечил одного из его родственников. А еще раньше, почти двадцать пять лет назад, я встречался с грузинско-еврейской красавицей по имени Тея. После двух месяцев ухаживания она пригласила меня к себе домой на ужин. Сказала, что ее родители уезжают на выходные и разрешили ей позвать меня в гости, но ее мама сильно сомневается, сможет ли Тея приготовить мне такой ужин, который не посрамил бы ее и ее семью. Напрасные сомнения: ужин получился великолепным и походил скорее на банкет – восемь смен изысканных блюд грузинской кухни. По правде сказать, мне было очень не по себе от этого великолепия и оттого, что Тея наотрез отказывалась сесть со мной за стол. «Нет-нет, я потом поем», – говорила она, заботливо подкладывая мне того-сего, то и дело порываясь сменить мне тарелку на чистую и вообще выступая в роли служанки. Когда же эта странная трапеза была окончена, распахнулась дверь и вошла старшая сестра Теи. Грузно опустившись на стул напротив меня, она тотчас приступила к делу: устроила допрос с пристрастием. Кто я такой? Сколько собираюсь зарабатывать? Тея говорила ей, что я пишу стихи… это правда? Звучит странно: все-таки взрослый человек уже, какие стихи? Делом надо заниматься! Следующий вопрос: согласен ли я, что евреи – лучшая нация в мире? Этот вопрос я расценил как шутку и постарался ответить в пандан, то есть тоже шуткой:

– Да, так и есть: лучшие нации в мире – евреи и албанцы.

– Почему албанцы? Какие еще албанцы? – нахмурилась старшая сестра.

Затем дверь снова распахнулась и вошел муж сестры. Про своего зятя Тея рассказывала, что в Грузии он был хирургом. Теперь, увидев этого сурового исполина и извиваясь от костоломной силы его рукопожатия, я подумал, что «хирург» – эвфемизм, бандитская кликуха, которой награждают за способность подчистую вырезать вражеские кланы или что-то вроде того. Скрестив многозначительные взгляды с супругой и увидев, как та еле заметно покачала головой, он отпустил мою руку и повернулся к Тее:

– Тея, идем к нам домой, будем пластинки слушать. Мы с твоей сестрой приглашаем тебя в гости… одну.

Через несколько дней Тея прислала короткую записку: «Ты хороший, но ты не подходишь, прости». Больше мы не общались, но из соцсетей мне известно кое-что о ее дальнейшей судьбе: теперь она – партнер в крупной адвокатской конторе и замужем за американцем (кажется, не евреем; возможно, албанцем?).

Продолжая путешествие по еврейским общинам Нью-Йорка, нельзя не заглянуть и в Бруклин. В русскоязычном мире он ассоциируется в первую очередь с Брайтон-Бич, многолетним пристанищем советских евреев. Брайтонские бабушки и дедушки и те странные типажи, что день-деньской забивают козла в беседке на подходе к променаду; и сам променад, и пляж с виднеющимся вдалеке ветхим колесом обозрения – символом Кони-Айлендского луна-парка; «Татьяна» и другие аляповатые рестораны с оглушающей музыкой и разодетыми в пух и прах корпулентными тетками на танцполе; Вилли Токарев и Шуфутинский, русские гангстеры Евсей, Балагула и Япончик; вся эта роскошная безвкусица и вся нищета, поровну сдобренные потешными вывесками вроде «Мы имеем наши пирожки без сахара»; русско-английский суржик, английские глаголы, спрягаемые по-русски; «восьмая» программа, мелкие и крупные гешефты, ультраправые политические симпатии; эстакада метро, облезлый китч витрин, клики чаек и пляжный песок, Little Odessa, воспетая в мрачных стихах Льва Лосева:

…Над ним надземки марсианская ржа.В воздухе валяются неряшливые птицы.Под досками прибой пошевеливает, шурша,презервативы, тампоны, газеты, шприцы.

Впрочем, Little Odessa – название тридцатилетней давности. Нынешний Брайтон – совсем другой, теперь там много новых эмигрантов из Узбекистана, Казахстана, Грузии, Азербайджана – и все меньше старых одесских евреев.

Но Брайтон – далеко не единственный еврейский район Бруклина. Если говорить о самой старой еврейской общине, то это диаспора сирийских евреев в Бенсонхерсте (около 75 тысяч). Отцы-основатели этой общины, Яков Авраам Двек и Эзра Авраам Ситт, прибыли сюда из Дамаска аж в 1892 году. Основной же наплыв произошел через ровно сто лет, в 1992-м, когда Хафез Асад разрешил евреям выезд из Сирии. Теперь они селились уже не в Бенсонхерсте, а в районе Оушен-Парквея, на авеню С, авеню Ю и в нью-джерсийском городке Дил. После терактов 11 сентября в Нью-Йорке участились случаи нападения на сирийских евреев, которых принимали за мусульман. Увы, среди тех, кто считает сирийских евреев «скорее арабами, чем евреями», оказались и некоторые ашкеназийские харедим из соседнего Боро-Парка.

Бруклинские районы Боро-Парк, Краун-Хайтс и Уильямсбург, где сосредоточены