Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 29

В феврале 1909 года Кандинский, Мюнтер, Хартманн и его жена Ольга провели две недели в засыпанном снегом Кохеле, пробирались через сугробы, катались на санях и работали: «Хартманн (очень интересно, очень талантливо) вместе с К. сочинил музыку к “Великанам”. <…> Из этой работы тогда ничего не вышло, хотя К. был очень занят этим, подготовил сценическое оборудование для репетиций и спроектировал все декорации…» – отметила Элла в своих дневниковых заметках[243].

Габриэле Мюнтер в Кохеле. Февраль 1909 г.

Однако размышления о «Великанах» не прошли зря: они перетекли в «Желтый звук» – пьесу, опубликованную несколькими годами позже в альманахе «Синий всадник». Там же была размещена статья композитора Арнольда Шенберга[244] и еще одна – об Александре Скрябине[245], который примерно в то же время, что и Кандинский, начал интересоваться сценой как местом, где воздействие музыки может быть усилено за счет игры цвета и света.

Между временем, проведенным в Берлине, и неделями с Хартманнами в Кохеле в феврале 1909 года прошло незабываемое лето в провинции, где заложились основы «Синего всадника», где центральные фигуры экспрессионизма объединились с дрезденской группой художников «Мост».

В мае 1908 года Элла и Кандинский совершили еще одно четырехнедельное путешествие, на этот раз в Южный Тироль. Очарованные особой атмосферой света в Доломитовых Альпах, они решили поискать в окрестностях Мюнхена место, где могли бы поработать, и найти похожие мотивы, так как совместная жизнь в городе в очередной раз была отложена до лучших времен. Элла вернулась в гостиничный номер отеля Stella, по ее мнению, только временно, но ее дневник показывает, что пребывание продлилось дольше, чем ожидалось: «Летом 1908 года я жила в гостевом доме Stella на Адальбертштрассе, 48, а зимой 1908/09 – рядом со студией Atelier Adalb. 19 IV. <…> К. с осени жил у Лехляйтнера на Айнмиллерштрассе, 36 II в садовом домике»[246].

«Четыре комнаты, кухня, ванная и две кладовки за 1400 марок в год, студия не такая темная, как я опасался», – сообщил Кандинский своей «дорогой Эльхен» осенью 1908 года. Сначала она не догадывалась, что здесь же зарегистрирована его жена Анна. Тем временем они исследовали баварский Оберланд, начав с ознакомительной поездки на Вюрмзее. Затем в их поле зрения попали Штаффельзее и Мурнау.

«В июне 1908 года я впервые приехала сюда во время трехдневной поездки из Мюнхена… и была очарована. Предыдущие годы я провела в Голландии, Тунисе, Саксонии, Бельгии, на Французской Ривьере, в Париже, Швейцарии, Берлине и в провинции Мерано в Южном Тироле. Но нигде я не видела такую наполненность видов, как здесь, в Мурнау, между озером и высокими горами, между холмами и болотом», – напишет позже Габриэле Мюнтер[247].

Вернувшись в город, они рассказали о своем новом открытии Марианне Веревкиной и Алексею «Лулу» Явленскому на Гизелештрассе, что для тех вовсе не стало новостью. Эскизы и зарисовки этого «обилия видов» Веревкина делала уже в 1906/07 году. Именно эти места изображены на картине «Вечер в Мурнау» с телегой на темной деревенской улице или в «Лошадке», где показана запряженная лошадь в загоне на окраине города с белыми, небесно-голубыми и охристыми конюшнями на заднем плане. «Гизелисты» даже подумывали о покупке похожего на замок поместья, построенного Эмануэлем Зейдлем на берегу озера Штаффельзее. Кстати, на лето 1908 года у них уже была забронирована усадьба в «Грисброй» на Обермаркте – огромное кубическое здание пивоварни с большим сводчатым подвалом и комнатами для гостей. Не хотели бы они провести там несколько недель с ними?

В июле, когда Веревкина и Явленский отправились в Мурнау, Элла и Василий провели еще неделю, исследуя окрестности озера Кимзее и местности вдоль озер австрийского Зальцкаммергута. Вернувшись, они обнаружили письмо от Веревкиной, в котором она приглашали их приехать. Далее последовали шесть недель, проведенные вместе, которые ознаменовали начало очередного периода в искусстве для каждого из четверых. В центре внимания оказался совершенно новый творческий язык с экспрессивными красками.

В этом отношении наиболее передовым оказался Явленский. Он провел долгое время во Франции, познакомился в Париже с несколькими фовистами и поработал у Анри Матисса, который, в отличие от неоимпрессионистов с их методом соединения цветов и плавными переходами, делал ставку на резкие контрасты, а также на упрощение мотива. Но только весной 1908 года Явленский сам всерьез обратился к этому стилю.

Веревкина задолго до этого предсказала, каким образом изменится искусство. «Искусство – это уже не отображение жизни. Оно и есть сама жизнь, ранимая, страстная… и сердце дает ему ответ. Именно сердце берет верх над кистью. <…> Искусство будущего – это эмоциональное искусство»[248]. В Мурнау она вернулась к интенсивной работе с кистями и холстом после долгих лет, в течение которых она ограничивалась лишь покровительством своего партнера.

Для Эллы и Василия использование кисти вместо шпателя стало необычным шагом на пути к новому стилю живописи. Эллу разочаровали эти первые попытки использовать несмешанные, жидкие краски. «Ничего ясного, радостного» поначалу из этого не вышло. Но однажды случилось «внезапное озарение. Я стояла у окна в “Грисброй”, была подавлена, и вдруг, будто “нажатие кнопки”, привело к освобождению. <…> Мои глаза открылись – я смотрела и рисовала»[249]. Сначала она дважды запечатлела вид из окна комнаты, переулки с разноцветными домами. Затем она решилась писать окрестности – Мурнауское болото и Альпийскую цепь.

День за днем четверо художников отправлялись на природу пешком или на велосипедах со складными мольбертами, рюкзаками, принадлежностями для рисования и с провизией, сопровождаемые любопытными взглядами местных жителей. Городские «сумасшедшие» бросались в глаза. Особенно выделялась Веревкина в изысканной, яркой одежде и шляпе с невероятно широкими полями. Возможно, люди таращились на нее так из-за ее «русской походки», а не из-за вычурных нарядов, которые Кандинский неоднократно высмеивал за их неуместность на немощеных деревенских улицах, где рядом с фермами дымились навозные кучи. И то, что четыре художника изображали на холсте, тоже вызывало недоверчивое удивление. И это называется искусством?

Все четверо много работали, но Элла была особенно продуктивна. Иногда она делала по четыре-пять этюдов маслом. «[Я была] полна впечатлений от местности и расположения и набросала их на картоне размером 41 × 33 см. Я все больше постигала ясность и простоту этого мира. Горы проступали мощным, глубоким черно-синим контуром, особенно когда дул фён