Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 24

они виделись лишь урывками, иногда на несколько дней во Франкфурте-на-Майне или в Бад-Кройцнахе? Почему он не взял ее с собой в Санкт-Петербург и Москву, где выставлялись его картины, или в Одессу, где он навещал свою мать, а вместо этого снова попросил надписывать адрес на конвертах писем измененным почерком? Он не взял ее даже в Париж, в город, который был их первоначальной целью. Там Кандинскому вручали медаль на ежегодном Осеннем салоне.

Его популярность росла, а она жила у брата и сестры, не имея даже мольберта, так как все ее вещи хранились в Мюнхене до особого распоряжения. Элла проявляла фотографии из Голландии, время от времени писала картины небольшого формата, прислоняя подрамник к спинке стула, рисовала карандашом маленькую дочь Эмми Фридель.

Кандинского, напротив, кажется, охватил эйфорический трудоголизм, а его представление о новом направлении в живописи постепенно обретало определенность. Он писал еще в августе, что пытается найти форму для выражения своих чувств и мыслей, работает с цветом, формой, рисунком и звуком. Так создавались вещи, которые еще не были произведениями искусства, а лишь остановками на пути к ним, но уже несли в себе их свет и звук. Он присылал Элле фотографии своих работ, среди которых было множество гравюр на дереве, а также картины темперой с русскими и средневековыми мотивами. Ей эти работы казались скорее забавой: слишком в них было много фольклорности и декоративности стиля модерн. «Ты говоришь: забава! Так точно! Все, что делает художник, – это всего лишь игра. <…> Почему? Большой вопрос! <…> Для художника вопрос “почему” имеет мало смысла. Он просто знает почему. <…> Она [картина] во мне закончена и должна найти свое воплощение. <…> Я очень, правда, очень рад, что ты многого от меня требуешь, но не проси всего в каждой работе». Как только они снова будут вместе, и она будет в лучшем настроении, божественное вернется «говорить с нами обоими. Радость! Радость! Внутреннее счастье. Полная жизнь. Поэзия, настоящая поэзия»[203].

Однако всю осень оставалось непонятно, где им дальше искать место «за пределами мира». Египет, Испания, Франция, а летом, возможно, Швеция? В конечном счете 6 декабря 1904 года пара отправилась в 19-дневное путешествие в Тунис через Лион и Марсель с путеводителями Бедекера в багаже. Ее комнаты в гостинице Hôtel de Suisse были «простыми: в той, что выходит на север, сквозняки и холод, Габриэле не переносит ветер и у нее болят зубы, а в другой комнате так палит солнце, что невозможно работать. Наши альбомы для рисования, а также его картины и фотографии лучше расскажут о подробностях наших тунисских впечатлений. Местами мы хорошо ладили, местами плохо понимали друг друга, только гуляли по городу… и ни с кем не общались. Он просто этого не хочет». Элла напишет в своем дневнике, что несмотря ни на что ей не было скучно с любимым человеком[204].

Путеводитель вытащили из чемодана только через шесть недель после прибытия на большую экскурсию в Карфаген и потом еще раз в марте для поездки на поезде на юг в Сус и Кайруан. Элла сделала 180 фотографий во время поездки в Тунис, завершившейся 5 апреля 1905 года. Как и в Америке, она снимала деревенские бытовые сцены и пейзажи. Однако большую часть составляли кадры старого города Туниса с его арками и белыми кубическими зданиями, игрой света и тени, когда солнце освещает узкие улочки, с красочной суетой базаров. На основе фотографий она создавала акварели, а потом и литографии, долго и тщательно подбирая цвета – небо, вода и деревья не могли иметь размытые цвета. Она погружалась в этот новый мир, в то время как он и на чужбине искал то, что даст ему ощущение дома – «большой восторг моего дорогого мальчика». Например, красочный конный спектакль на улице напоминал ему буйство красок России. Он запечатлевал его на темном картоне темперными красками, а Элла кропотливо вышивала бисером настенное панно с видом корабля «Волга» по рисунку Кандинского.

Новости, полученные от его семьи из России, возвестили конец их пребывания в Тунисе. Василий получил известие о том, что его сводный брат Вальдемар пропал без вести на русско-японской войне. Ему пришлось вернуться в Европу, чтобы быть на связи с семьей. На обратном пути они сделали несколько остановок в Италии. В Вероне пути пары разошлись. Кандинский поехал через Инсбрук, Элла – напрямую в Мюнхен. Он стремился избежать одновременного прибытия на мюнхенский вокзал.

Во время поездки в Тунис Элла увидела во сне гроб и решила, что он уготован ей в Северной Африке. Теперь казалось, что ей придется похоронить мечту о том, что бегство в далекие страны что-то изменит в ее жизни. Потому что теперь снова началась игра в прятки и эфемерная жизнь в гостиничных номерах или с семьей, которая только на десять дней прервалась в Дрездене, в доме 44 по Шноррштрассе.

В этом доме у Эллы была отдельная спальня на втором этаже; жизнь и работа протекали этажом выше, где они с Кандинским сняли трехкомнатную квартиру. Некоторые записи того периода свидетельствуют, что здесь они проводили время сравнительно спокойно. Во время длительных велосипедных поездок и пеших прогулок по Саксонской Швейцарии они много фотографировали, проводили уютные домашние вечера и вдохновенные часы творчества. В Дрездене были сделаны одни из самых красивых их фотографий. Они фотографировали друг друга почти в идентичных позах: оба задумчиво сидят на диване, положив голову на правую руку; Элла в летнем платье и шляпе на лугу или в белой блузке с зеленым бантом. Она позировала ему для картины «Портрет Габриэле Мюнтер» (1905), на которой она предстает с серьезным, почти грустным выражением лица и проницательным, вопрошающим взглядом. Трудно, написал он ей из Одессы осенью, запечатлеть ее обаяние на фотоаппарат или кистью. В этом портрете оно скрыто настолько, что 18 сентября 1905 года Кандинский сам назвал эту картину халтурой.

Конец пребывания в Дрездене омрачил «плохой душевный настрой» Василия: его мысли вращались вокруг Анны, а терпение Эллы к его бесконечным жалобам наконец исчерпалось. Уже почти полтора года она выслушивала, что бледное, грустное лицо жены преследует его во сне, что развод – это моральная жестокость, что Анне нужно время, чтобы разлюбить, и что им нельзя делать то, что причиняет ей боль. Она выслушивала, как он ей благодарен за то, что может ей все это рассказать и что она его понимает. Старая смесь уговоров и давления, которой он ограничивал свободу ее действий.