Женщины лорда Байрона - Борис Тимофеевич Грибанов Страница 2

Надо добавить, что Кэтрин Байрон отличалась бешеным нравом, была подвержена бурным вспышкам ярости и имела склонность к громким скандалам. В ней текла кровь не знавших удержу своим страстям шотландских лордов Гэйтов, на совести которых были и убийства, а кое-кто из них был даже повешен за свои преступления. Недаром о них ходила мрачная шутка, что Гэйты были повешены на всех ветвях своего генеалогического дерева. Кэтрин Байрон безмерно гордилась своими предками и внушала эту гордость и своему сыну Джорджу Гордону.

Кэтрин Гордон. Художник Т. Стюардсон

Вот с такой наследственностью вошел в жизнь Джордж Гордон Байрон. Отец наградил его красотой, а мать вспыльчивым и своенравным горделивым характером. Детство Джорджа Гордона было омрачено громкими ссорами между отцом и матерью, перераставшими в скандалы. Все это не могло не сказаться на формировании характера мальчика.

В отношениях с сыном миссис Байрон, как все истерички, бросалась из одной крайности в другую – то она душила его в объятиях, то обзывала последними словами, из которых «калека!» было самым благозвучным.

– Ты меня таким родила! – парировал Джордж Гордон.

Мальчик презирал свою мать за ее вульгарность, крикливость, неуравновешенность. «И я должен называть эту женщину матерью», – говорил он, уже повзрослев.

Одно из самых ранних воспоминаний Байрона относится к 1791 году. Когда Джорджу Гордону было всего три года, его мать получила известие о том, что ее муж, отец Джорджа Гордона, Бешеный Джек, капитан Байрон, фактически бросивший ее и уехавший во Францию, умер в Валансьене в возрасте тридцати пяти лет. Мальчик был искренне удивлен зрелищем рыдающей матери, которая еще недавно проклинала своего беспутного мужа. Это был первый урок, полученный Байроном, насчет того, насколько неисповедимо поведение женщин.

Мать отдала его в школу в Абердине и поручила попечительству гувернантки Мэри Грэй, молодой шотландке, принадлежавшей к суровой пресвитерианской церкви. Мэри ежедневно читала десятилетнему Джорджу Гордону Ветхий Завет, поражавший воображение мальчика жестокими сценами. При этом она регулярно избивала его. Но этого было мало – она каждую ночь залезала к нему в постель и занималась с ним сексуальными играми.

Эти любовные забавы рано пробудили в мальчике чувственность, научили получать наслаждение от женского тела, эта чувственность осталась в нем на всю его жизнь. Уже будучи взрослым человеком, Байрон писал: «Мои страсти пробудились очень рано – столь рано, что мало кто мне поверит, если я расскажу о том, когда это началось и какие факты сопутствовали этому пробуждению».

Не менее существенной оказалась отметина в его сознании – он рано пришел к убеждению, что любовь и секс вещи совершенно различные, никак не связанные друг с другом. Потребовалась колоссальная душевная и физическая встряска, вызванная любовью к его сводной сестре Августе, чтобы Байрон изменил свой взгляд на любовь и секс.

А пока что в десятилетнем мальчике уживались чувственные наслаждения от молодого, но зрелого тела Мэри Грэй и влюбленностями в своих сверстниц.

Его первой избранницей оказалась дочь фермера в шотландской горной деревушке, куда Джорджа Гордона увезли поправляться после скарлатины. Девочку звали Мэри, и у нее были длинные золотые кудри. В ее присутствии Байрон испытывал непонятное ему самому волнение.

Эта первая детская влюбленность – ему было тогда восемь лет – оставила свой след в душе Байрона. В возрасте двадцати пяти лет он записал в дневнике: «Недавно много думал о Мэри Дафф. Как это странно, что я был так всецело и преданно влюблен в эту девочку в том возрасте, когда я не мог испытывать страсть и даже не понимал значения этого слова… Черт его знает, как это могло случиться так рано?.. У меня, конечно, не было никаких сексуальных идей и многие годы спустя, и тем не менее мои страдания, моя любовь к той девочке была настолько сильной, что иногда меня одолевают сомнения, был ли к кому-либо с той поры действительно так привязан».

В своем дневнике Байрон вспоминал, как он лежал без сна, как просил няньку писать этой девочке любовные письма от его имени, как они сидели рядом и он испытывал неземное наслаждение. Вспоминал он и о том потрясении, которое испытал при известии о замужестве Мэри Дафф: «Моя мать, – писал он, – постоянно высмеивала эту мою детскую влюбленность и наконец много лет спустя, когда мне исполнилось уже шестнадцать лет, она однажды сказала мне: „Да, Байрон, я получила письмо из Эдинбурга от мисс Аберкромби – твоя давняя возлюбленная Мэри Дафф вышла замуж“. Каков был мой ответ на эти слова? Я не могу описать, что я почувствовал в этот момент, но ее слова вызвали у меня почти судороги… Что же это было? Я ни разу не видел ее с тех пор… С тех пор я бывал влюблен раз пятьдесят. Но я помню все, что мы говорили друг другу, все наши ласки, ее черты, мою тревогу, бессонницу… Помню наши прогулки, помню, каким счастьем было для меня сидеть рядом с Мэри в детской их абердинского дома, неподалеку от Плейн Стейна, помню, как ее младшая сестренка Элен играла с куклой, а мы сидели серьезные и на свой лад предавались любви».

Влюбленность в Мэри Дафф сменилась у Байрона внезапно вспыхнувшим чувством к его кузине Маргарет Паркер. С нею было связано первое обращение Байрона к стихотворчеству. Впоследствии он вспоминал: «Мое первое обращение к поэзии произошло в 1800 году. Это был взрыв страсти к моей кузине Маргарет Паркер, одной из самых прелестных созданий. Я забыл эти стихи, но было трудно забыть ее темные глаза, длинные ресницы, совершенные античные черты лица и фигуру! Мне тогда было около двенадцати – она чуточку старше меня, может, на год. Она умерла через год или два от последствий падения, когда она повредила спину и у нее развился туберкулез… Моя сестра рассказала мне потом, что навещала Маргарет незадолго до ее смерти и случайно в разговоре упомянула мое имя. Лицо Маргарет зарделось сквозь смертельную бледность… Я ничего не знал о ее болезни, будучи в Харроу и в деревне, пока не услышал о ее смерти. Спустя несколько лет я попробовал сочинить элегию – очень скучную».

Байрон описывал Маргарет как «прекрасную девочку, которая выглядела так, словно была соткана из радуги», и заканчивал свои воспоминания о ней следующими словами: «Моя влюбленность оказала на меня обычное воздействие – я не мог есть, не мог спать, не находил себе покоя, и хотя были основания полагать, что