Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 18

Она нерешительно доверилась ему, опасаясь, что он просто играет с ней. Небольшая романтическая интрижка, приятное времяпрепровождение со студенткой, одной из многих, кто наверняка вздыхал по нему, возможно, не только на расстоянии. Два года спустя он подтвердил это подозрение в письме: у него были и другие романы вне брака, но он никогда не имел смелости и не видел необходимости отказаться от своей прежней жизни. Ей было нелегко поверить, что кто-то может ее использовать. А потом, в середине августа, он удивил ее новостью о том, что его жена приезжает в Кохель. До этого она вообще понятия не имела, что он женат. Он уверял, что их брак – пустая формальность, которая существует только на бумаге, и семейные узы для него никогда не определялись любовью, а всегда поддерживались лишь глубоким чувством долга.

Супружеская чета в сопровождении горничной Фанни дружно переехала в квартиру в том же доме Пунтеля, этажом ниже комнаты Эллы. «Он пригласил меня в гости к ней [Анне]. Потом рассказал, что я произвела хорошее впечатление, и дамы с восторгом отзывались о моих красивых руках, на которые до этого он сам даже не обратил внимание. При очередной корректуре моей работы он сказал, что ему неловко, что мы все время колесим по окрестностям, а его жену с собой не берем, поскольку она не умеет кататься на велосипеде и не может долго ходить пешком. Было бы лучше, чтобы я уехала»[166].

Габриэле Мюнтер опубликовала эти строки почти 55 лет спустя после того памятного лета, проведенного в Кохеле. Они звучат прозаично и трезво, даже если причины для ее отъезда, высказанные Кандинским, выглядят несколько неубедительно. Насколько глубоко они были увлечены друг другом, показывает послание на нескольких страницах, которое начинается с письма «Дорогому К.» и заканчивается как дневник. Из него становится ясно, как Кандинский боялся, что не сумеет скрыть от Анны своих чувств и тем самым ранит ее тонкую душу. Также очевидно, что Габриэле Мюнтер пыталась очертить границы. Поездка в Зеесхаупт на южном побережье озера Вюрмзее, нынешнего Штарнбергского озера, могла положить всему конец.

«Моя идея о счастье – это домашний очаг, настолько уютный и гармоничный, насколько я смогла бы его обустроить, и человек, который целиком и полностью принадлежал бы только мне. Но… если этого не произойдет, если я не найду подходящего человека, я также буду довольна и счастлива. <…> Если ты хочешь помочь мне и дальше [находить радость в работе], я буду очень рада. Тогда мы возобновим хорошие образовательно-товарищески-дружеские отношения и прочитаем между строк, что мы любим друг друга и так далее. Вот что я хотела растолковать тебе в Зеесхаупте, но не знаю, достаточно ли я была убедительна. Во всяком случае, любая ложь и секретность всегда были мне настолько противны и ненавистны, что я ничего не хочу в них понимать. Если мы не сможем быть друзьями на глазах у всего света, мне придется вообще отказаться от этой дружбы… Я хочу иметь возможность брать на себя ответственность за то, что делаю, а иначе я буду несчастна»[167].

Супруга Кандинского Анна Чемякина на прогулке с собакой Дэйзи в окрестностях Кохеля. Август 1902 г.

Элла была не готова к роману с женатым мужчиной, играм в прятки, лжи и тайнам. Она предпочла бы подавить свои чувства, быть разумной и не впадать в сентиментальность – состояние, которого она стыдилась и которое откровенно ненавидела. Возможно, в Зеесхаупте ей так и не удалось ясно объяснить ему, при каких условиях она согласна углубить только что возникшие чувства или окончательно и бесповоротно разорвать их, прежде чем ситуация станет еще болезненнее. Кандинский не хотел и слышать ее опасений: со временем все встанет на свои места, ей просто нужно доверять ему и понять, что он тоже потерял покой и равновесие, а ее появление перевернуло его жизнь. Чем больше она пыталась сбежать от него с тех пор, тем с большим напором он пытался привязать ее к себе. Он так отчаянно сопротивлялся попыткам Эллы навести порядок в ее вышедшей из-под контроля эмоциональной жизни и вернуться к отношениям учитель-ученица, что посеял одно из многих ядовитых семян в их отношения.

Через пару дней после отъезда из Кохеля Элла прибыла в Бонн, где хотела провести следующие несколько недель с братом и сестрой после вынужденного окончания летнего курса. Кандинский отправлял письма «Дорогой фройляйн Мюнтер», в которых интересовался ее успехами в обращении с мастихином: «Я всегда думал, что ленивая М. когда-нибудь создаст что-нибудь хорошее. Ей не хватает только капельки терпения». И передавал сердечные приветы от своей жены[168]. Одновременно с этими официальными письмами, в которых он обращался к ней на Вы и играл роль учителя, приходили и другие. Особенно многочисленными они стали, когда в октябре она вернулась в свою комнату в мюнхенском пансионе Bellevue. Иногда послания приходили зашифрованными, а иногда напротив, откровенными. Иногда в одном конверте обнаруживались и приглашение отправиться в путешествие с его женой и друзьями, и любовная записка.

Только за несколько недель до конца 1902 года он написал ей 35 писем. Как он был счастлив с ней в Кохеле в июле – «Ja liublu Tiebja, я люблю тебя, ты это еще помнишь?», какой нежный у нее голос, как он читает между строк ее слишком редких ответов, как сильно она его любит и как от этого чувства все трепещет у него в груди. Он уговаривал ее устраивать «случайные» встречи в Английском саду или на Максимилианштрассе, когда он выходил на прогулку с женой Анной и их собакой Дэйзи, тайно встречаться по вечерам в парке Хофгартен. «Может быть, еще раз в четверг? Около половины седьмого. Но я не могу этого обещать определенно, а если я не приду, то моя дорогая Элла снова на меня рассердится. Она всегда злится на меня! Или все же придет? Жди меня под аркадами с половины седьмого до без четверти семь. Да? О да! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»[169]

Среди писем бесчисленное множество наполнено тоской, но есть и такие, которые демонстрируют, как сильно Элла боролась с собой и как не желала смиряться с установленными им границами. «Может быть, ты снова ругала себя, может быть, ты снова сказала себе: “Это было в последний раз”». Когда она произносила такие фразы, он обвинял ее в том, что ее попытки сбежать от него сильно его ранят.