«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман Страница 12

Привет Ольге Семеновне.

Мой адрес:

Ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉),

Каунчи, Районный комитет партии, В. С. Гросману.

18 мая

15

1 июня 1928, [Каунчи]

Дорогой батько, сижу в Каунчи уже 3 недели. Чего я делал это время? Работал – обследовал, подбирал статистические данные о социальной дифференциации кишлака и аула, считал ишаков, лошадей и верблюдов и всякая такая штука. Ты знаешь, у меня создается впечатленье, что здешние дехкане гораздо революционнее наших российских крестьян – агрономы, землемеры, сов- и партработники рассказывают, с какой охотой идут здесь к новым методам обработки земли, как требуют трактора, удобрения; агроном прочел за 5 месяцев 135 лекций крестьянам «о правильной» обработке земли; говорит, что агропункт не в состоянии удовлетворить всех требований дехкан об устройстве на их земле показательных участков. Чувствуется большая тяга к знанью, по району имеется несколько школ ликбеза для взрослых, организуются с осени еще новые. Безграмотность здесь тем не менее потрясающая, – как правило, председатели кишлачных советов и секретари ячеек безграмотны. Но это не так страшно, народ хочет учиться, учится и, конечно, выучится.

Особенно бурно и с болезненными эксцессами здесь идет кампания за раскрепощение женщины, снятие паранджи. Часты убийства мужьями жён, снявших паранджу. Позавчера здесь вышел трагический случай – жена-узбечка желала учиться, муж не давал, она решила с ним развестись; пришли в каунчийский совет, когда церемония развода кончилась, муж выхватил нож и воткнул ей в сердце. Она через пару часов умерла; совсем еще девочка – 17 лет. Бедняга, ей в женотделе уже обещали послать ее в Ташкент учиться, и вдруг…

Ну-с, расскажу о себе – устроился я неплохо, комната хорошая, на пять человек, правда; студенты, с которыми я приехал на работу, народ очень славный, некоторые из них говорят хорошо по-узбекски, что очень помогает не знающим языка; одна беда здесь – собачья дороговизна, гораздо дороже, чем в Москве, мне моих 60 рублей хватает, но, что называется – как раз; ни копеечки не остается на «высшие потребности». Стол, папиросы, прачка, квас – этим я обеспечен.

Чувствую себя хорошо, даже поправился. Жары настоящей еще нет, она начнется только в июле месяце; пока термометр показывает 40° с хвостиком, местные жители говорят «тепло».

Работа наша кончится 20 июня. Числа 27–28-го я буду уже в Москве. Батько, я послал тебе из Ташкента 2 письма и отсюда письмо, пару открыток с дороги, от тебя пока ни слова не имею. Неужели письмо еще не дошло? Или ты его не написал? Очень прошу тебя, ответь на мое это письмо немедленно, не то, если отложишь на несколько дней, я не получу его – оно меня не застанет. Напиши обязательно, как твое здоровье, лазишь ли в шахту, какие у тебя планы насчет будущего.

Крепко тебя целую, будь здоров, Вася.

Теплый привет Ольге Семеновне. (При переводе понятия «теплый» со среднеазиатского на российские градусы получается «горячий».)

1 июня 1928 г.

На всякий случай сообщаю еще раз свой адрес: ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉), Янги-Юльский райком КП(б), Уз〈бекистан〉. В. С. Гросману.

16

[Июнь 1928, Каунчи]

Дорогой батько, я тебе катаю письма и открытки, а ты молчишь, так упорно, будто со злым умыслом. Не знаю, что и думать. Не заболел ли ты, аль рассерчал на меня? Как будто не на что – работаю здесь в поте тела и лица на благо социалистического отечества, насчет выпивки принял решение (новое) в Москве еще – постановил поставить точку, постановленья этого держусь строго, не нарушал и не нарушу.

Нет, серьезно, я очень беспокоюсь тем, что ты не пишешь. Мне все кажется, что с тобой что-то случилось, когда ты в шахту лазил, – камень на тебя свалился или с сердцем неладно. Сюда уже поздно писать, письмо меня не застанет – пиши в Москву на адрес Клары, Чистые Пруды, 11, кв. 7, а то Надя и тетя Лиза тоже уедут к началу июля и на квартире у них никого не будет.

Да, батько, как будет с Криницей. Ты писал туда? В каком месяце ты берешь отпуск?

Что у меня слышно? Работу кончаю 20-го, значит к 25-му буду в Москве. Впечатлений набрал такой ворох, что всего не опишешь; увидимся – расскажу много интересного. Чувствую себя, в общем, хорошо, настроенье хорошее. Беда только, что очень жарко становится – в тени 45–50°, пот катит, как водопад, да и москиты проклятые появились – кусают зверски. Ну ладно, очень прошу тебя, напиши мне в Москву.

Крепко целую тебя, будь здоров, Ва.

Привет Ольге Семен〈овне〉.

17

22 июня [1928, Каунчи]

Дорогой батько, получил твое письмо наконец-то. Ей-богу, это свинство. Мама написала, что ты ей давно не пишешь, и я на мои письма получал в ответ упорное молчанье – решал, что с тобой бог весть что случилось, хотел телеграфировать, ехать в Сталин. Последние дни совсем укрепился в мысли, что ты в лучшем случае болен, и думал об этом все время с утра до вечера. Наконец получил твое письмо, оказывается, их Величество не могло собраться написать; ну ей-богу же, это свинство. Ладно, пущай так, абы ты был здоров. Все ж таки очень прошу, напиши мне в Москву поскорей и не «задерживайся» опять на два месяца. Я выеду в Москву, вероятно, через 2 дня – почему ты удивляешься, что так скоро? 2 мая выехал из Москвы, 28 июня вернусь – 2 месяца без четырех дней, это не так мало. Подводя итоги, остаюсь очень доволен: во-первых, практически поработал, получил целый ряд навыков, сведений и т. д. Во-вторых, имел возможность своими глазами увидеть целый ряд интереснейших явлений нового строительства в Узбекистане. Ты чего-нибудь знаешь о земельно-водной реформе в Средней Азии в 1925 г.?[47] Собственно, с этой реформы и ожил весь Средний Восток. У баев была отобрана вода и земля (несколько сот тысяч десятин), и все извечные батраки, рабочие, издольщики – чайрикёры, были наделены землей, инвентарем, водой, скотом. Но отобранной земли не хватило, чтобы наделить всех безземельных, и было приступлено к орошению, «обарычиванию» степи. В 10 верстах от Кауфманской находится как раз кишлак Ислахат (по-русски «Реформа»), до 1925 г. на этом месте была голая степь, которая летом выгорала совершенно, теперь там 492 хозяйства, 2000 десятин засеяны хлопком, есть 3 школы, радио, красная чайхана. Этот Ислахат населен дехканами, которые сплошь до 1925 года либо батрачили у баев, либо работали рабочими по прорытию арыков. Весной у них работало 26 тракторов, почти вся запашка была общественной, создано 11 колхозов. В общем, здорово[48]. Ну да ладно, увидимся летом,