Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 11

уже несколько лет брал уроки игры на фортепиано и виолончели. Теперь же он купил на собственные сбережения коробку масляных красок. «Открытие того времени, точнее сказать, ощущение цвета, выходящего из тюбика с краской, сохранилось у меня и сегодня. Нажатие пальцами: торжественные, задумчивые, мечтательные… с глубоким звучанием тоски… один за другим появлялись эти странные существа, называемые красками… готовые… смешаться друг с другом и создать бесконечные ряды новых миров»[91].

Отец не оказывал влияния на профессиональный выбор сына. Несмотря на увлечение миром красок, Василий принял решение после окончания школы не заниматься творческой карьерой. В своих воспоминаниях он пишет, что в то время считал свои силы слишком слабыми, чтобы избегать обязанностей упорядоченной профессиональной жизни[92].

Числа и параграфы не были способны создавать новые миры, но все же могли отображать существующие, и тем самым давали ему опору. В девятнадцать лет Василий начал изучать право, национальную экономику и статистику в Москве и в 1893 году окончил университет. Перед ним широко открывались двери для академической карьеры. Молодой человек устроился научным сотрудником на кафедру экономики и статистики, диссертация на тему «Изложение теорий рабочего фонда и так называемого железного закона» уже была написана, должность доцента в Прибалтике представлялась делом решенным.

Но однажды ему пришлось признать, что в экономике его больше всего привлекает абстрактное мышление, и он решил отказаться от университета и вместо этого работать в типографии, специализировавшейся на высококачественных репродукциях произведений искусства.

И пришел день, когда он увидел картину Клода Моне[93] на выставке французских импрессионистов: «В каталоге было написано, что это стог сена. Узнать его я не смог. <…> Я также полагал, что художник не имеет права рисовать так неразборчиво. Я смутно почувствовал, что на этой картине не хватает предмета. И с удивлением и растерянностью заметил, что картина не просто захватывает, но оставляет неизгладимый след в памяти. <…> Живопись обрела сказочную силу и величие. Казалось, на холсте уже существует “маленькая частица моей сказочной Москвы”»[94].

И пришел день, когда он впервые услышал в Большом театре оперу «Лоэнгрин» Вагнера[95]. Для него музыка этого композитора стала выражением внутренней жизни души в звуках; он словно услышал свой образ мистического предвечернего часа в Москве. Кандинский был синестетиком: он воспринимал чувственные импульсы несколькими органами чувств одновременно. Для него ноты не только звучали, они были окрашены разными оттенками. «Я видел все цвета мысленно, они стояли перед моими глазами»[96]. Какая мощь исходила от этой музыки! Живопись также должна быть способна развивать подобные силы, обращаться ко всем чувствам сразу, а не только к зрению. То, что он раньше отказывал себе в поиске этих сил, вызвало у него горькое сожаление.

И пришел еще один день, в 1896 году, когда французский физик Антуан Анри Беккерель[97] открыл радиоактивность. Это открытие разрушило веру Кандинского в научную работу. «Расщепление атома было в моей душе равносильно распаду всего мира. Внезапно самые толстые стены пали. Все стало неопределенным, шатким, мягким… Наука казалась мне уничтоженной: ее наиважнейшая основа была лишь иллюзией, ошибкой ученых»[98]. Это осознание стало для него последним толчком к тому, чтобы направить свою собственную жизнь по новому пути. Только искусство может противостоять распаду реального мира, потому что оно умеет создавать новые миры, которые никакая наука не в силах уничтожить. Только их создатель знает их происхождение.

В студенческие годы в Москве Кандинский останавливался у тети по отцовской линии и там познакомился со своей кузиной Анной Чемякиной. Она была на шесть лет старше и чертами лица немного походила на его мать. Скрыв свое кровное родство и предоставив ложную информацию, они поженились в 1892 году. Анна неохотно поддержала решение мужа начать новую жизнь в далеком Мюнхене. Когда она выходила замуж в России, перспектива жизни рядом с уважаемым профессором экономики была заманчивой. Жизнь в чужой стране был прыжком в неизведанное, даже если ее мужа поддерживали родители и имелась финансовая подушка в виде поступлений от унаследованного доходного дома в Москве. Для него же было абсолютно ясно, что его мечта о жизни художника могла быть реализована только за границей. Искусство в России сохраняло верность реализму, в то время как на Западе развивался авангард, задававший новые творческие импульсы.

В декабре 1896 года Василий Кандинский сел в поезд, направлявшийся в Мюнхен, а через несколько недель за ним последовала его жена Анна. Город на Изаре приближался к тому, чтобы стать европейским художественным мегаполисом, подобно Парижу и Вене. «Мюнхен светился. Над праздничными площадями и храмами с белыми колоннами, подражающими античным монументам и барочными церквями, фонтанами, дворцами и садами резиденции простиралось сияющее небо из голубого шелка. <…> Искусство цветет, искусство властвует, искусство протягивает над городом увитый розами скипетр и улыбается»[99], – напишет несколько лет спустя Томас Манн[100] в новелле Gladius Dei («Меч Божий»).

Расцвет начался при Людвиге I[101] с реконструкции центра города архитекторами Лео фон Кленце[102] и Фридрихом фон Гертнер[103]. Некоторые высмеивали «Афины-на-Изаре» из-за зданий на Людвигштрассе и Кенигсплац в стиле классицизма, но Глиптотека[104] и Старая Пинакотека[105] вскоре привлекли посетителей со всего мира. Позднее появился Стеклянный дворец[106] в Старом ботаническом саду, где в 1869 году открылась первая международная художественная выставка, а вслед за ним и Новая Пинакотека[107]. Мюнхенская академия изобразительных искусств существовала уже с 1808 года, а Королевская школа прикладного искусства – с 1868-го. Появились десятки ассоциаций поддержки искусства и такое количество частных школ, что у журнала «Симплициссимус» был повод поиздеваться: «Если заниматься только написанием картин, можно умереть с голоду – ну, что ж, всегда можно открыть свою школу рисования»[108].

Кандинские поселились в квартире по адресу Георгенштрассе, 62, и в феврале 1897 года Василий поступил в частную школу живописи словенца Антона Ажбе. Тот учился в художественных академиях в Вене и Мюнхене, а в 1891 году открыл собственную школу на Тюркенштрассе. Когда Кандинский подал документы на обучение, его школа из-за большого количества абитуриентов уже переехала на Георгенштрассе, 16 и расположилась в садовом домике позади виллы архитектора Фридриха фон Тирша[109]. Большая комната-студия на первом этаже зимой отапливалась углем, узкая крутая лесенка вела в жилую комнату Ажбе.

Сам мастер представлял собой яркую, экстравагантную персону, идеально соответствовавшую тому образу, который сложился в представлении мюнхенцев о швабингской богеме и особенно о восточных славянах. Его ученик Игорь