Белый курган - Алексей Балдуевич Бадмаев Страница 15

Чем ближе к ночи, тем оживленнее становилось движение на дороге. В темноте пыль стала почти не видна, и лишь по тому, как плотно она заволокла небо, где в ясную погоду сверкают мириады звезд, да по тому еще, как саднило в горле, можно было представить себе эту гигантскую кошму, накрывшую сверху дорогу. Вокруг глухо постукивали копыта, скрипели колеса, покрикивали, поругивались надорванные человеческие голоса. Вдруг детский плач прорезал эту толкучую пыльную круговерть и тут же оборвался, пригашенный торопливой материнской лаской.

Арслан ехал вслепую, все время утыкаясь в кого-нибудь. Он устал и очень хотел спать. В какое-то мгновение, когда справа никто не мешал, он решительно повернул в степь. Сначала он по-прежнему ничего не видел перед собой и ехал наугад, отпустив повод, полностью доверясь коню. Постепенно шум движения ослабевал, и темнота понемногу отступала. Впереди вроде бы начинало светать.

Дончак потянулся, звякнув уздой, и ухватил немного травы.

— Подходящее место? — сказал Арслан. — Смотри сам, мне все равно.

Он слез с седла, перекинул через голову коня повод. Разнуздал: длинный чумбур привязал к его правой ноге, ниже бабки. Ослабил подпругу.

— Ну, приятного аппетита. Не заходи далеко.

Захрустела срываемая трава. Спутанный дончак упрямо шагнул, окунув морду в темную травяную поросль.

Арслан медленно опустился на землю. Что-то мешало в кармане, он вспомнил: лепешка. Есть не хотелось. Он отвернул воротник рубашки, чтобы не кололо шею, сдвинул на затылок тюбетейку. Пошарил сзади себя рукой, боясь угодить на колючку, и лег, почувствовав блаженное ощущение неподвижности.

…Проснулся Арслан от холода. Он лежал на боку, крепко прижавшись щекой к колкой и сырой земле, пробираемый дрожью. Немного придя в себя, сел, обхватив руками плечи. Эх! Нет рядом Амархан с одеялом! Дончак стоял поодаль, низко опустив голову: чумбур не давал ее поднять. Он уже не пасся — значит, сыт.

Дорога приглушенно шумела где-то позади. Что-то двигалось, ехало по дороге, не разобрать, что это еще было. Придавленная рассветной сыростью, темная пыль опустилась совсем низко к земле.

Арслан потер шею, щеку. На щеке отпечатался тисненый узор травы, как на бортхо[35]. Он вскочил, охваченный дрожью от холода, точно вышел из студеной воды. Чтобы окончательно согреться, он быстро побежал к коню, отчаянно размахивая руками. Дончак, коротко заржав, потянулся ему навстречу.

— Что, видать, надоело? — ласково шептал юноша, отвязывая чумбур.

Конь с облегчением поднял голову. Юноша, не выпуская повода, оглядел его. Высокая, мокрая от росы трава очистила, омыла ноги коню. Но выше колен брюхо все было в пыли. Арслан засмеялся:

— Ты у меня, как в штанах, только в обрезанных. Ну, сейчас мы приведем тебя в надлежащий вид.

Он расседлал дончака и скинул потник. Нарвал большой пучок влажной, холодной травы, туго обернул им руку и стал протирать ему спину и круп. Конь покряхтывал от удовольствия.

— Щекотки испугался, — сказал Арслан. — Ничего, потерпи. Зато будешь чистый, правда, ненадолго, — добавил он, вспомнив, что творится на дороге. Он говорил отрывисто, потому что устал, работая пучком травы, как щеткой. — Все равно нужно следить за собой. Так и я могу сказать: зачем умываться, опять ведь измажешься… Стой, стой! Совсем немного осталось.

Он сменил несколько пучков травы, пока окончательно почистил коня. Затем насухо протер его рукавом рубашки и снова подседлал.

— Вот так. Теперь мы всю силу свою в крепкий крестец соберем, скорость свою к крепким ногам соберем, зоркость свою к черным глазам соберем, чуткость свою к длинным ушам соберем[36], догоним Хамжала и Болху. Только не мешало бы тебе попить. Да и мне тоже… чаю…

У Арслана уже сутки как не было во рту ни крошки. Но оттого, что он так долго не пил, не ощущал голода. При слове же «ця»[37] он точно отхлебнул из пиалы горячего, пахучего, крепкого, солоноватого, густого и жирного от сливок калмыцкого чая, какой умела заваривать только Амархан. Арслан торопливо достал из кармана сложенную вдвое лепешку и сразу же остро ощутил вкус печеного пресного теста, его невыветрившийся хлебный запах!..

Жуя, он сел в седло и тронул дончака, сворачивая к дороге. Огромное красное солнце вылезло из-за горизонта в той стороне, куда убегала дорога. Навстречу ему неспешно пылила отара, за которой шагом ехал конный чабан. Позади же не видно было ни души. Как будто бы вокруг все вымерло. Враждебностью дохнула на Арслана опустевшая, словно чужая, степь. И он решил держаться за этой отарой.

Но он еще не успел догнать чабана, как впереди послышался шум автомобиля. Открытая легковая машина съехала на обочину, чтобы разминуться с отарой, и, подпрыгивая, покатила по целине. Чабан свернул с дороги ей навстречу. Машина притормозила, рядом с шофером встал человек в зеленом картузе.

Подъезжая, Арслан прежде всего обратил внимание на машину. Это был «пикап» со спущенным, собранным сзади в гармошку брезентовым верхом. Легковушка была в грязно-зеленых пятнах и разводах. «Маскировка», — догадался Арслан.

— Мендэ, — поздоровался он.

Чабан с виноватым видом ответил: «Мендэвтэ».

Человек в зеленом суконном картузе, в гимнастерке, стянутой поясом с пистолетной кобурой, в галифе и парусиновых сапогах, глянул мельком и удивительно знакомым голосом произнес по-русски:

— Здравствуй, Арслан!

Тут только Арслан узнал Андрея Федоровича Волжского. Он страшно обрадовался и удивился. Что может делать здесь их бывший директор в этот час?..

А Волжский поздоровался с ним так, вроде бы встретил его на перемене в школьном коридоре. Сразу же повернувшись к чабану, он словно возобновил только что прерванный разговор.

— Если не хочешь, чтобы немцы сделали из твоей отары дотур[38], гони со всех ног, — говорил Андрей Федорович обычным, слегка приглушенным голосом. — Километрах в трех отсюда, по левую руку, будет низина. Забирайся туда с отарой и дотемна не высовывай носа. Там, кстати, и вода есть, напоишь овец. Понял?

— Все понял, товарищ секретарь, — четко отвечал чабан.

— Ну и давай, раз все понял.

Чабан круто развернул коня, ударил его плетью и поскакал за отарой. Волжский устало опустился на сиденье и снял картуз — на лбу открылась красная полоска. Выше полоски лоб был белый, а само лицо зачернили загар и пыль, которая забилась в уголки глаз и покрыла крылья носа. Крупное круглое лицо Андрея Федоровича сделалось жестче. И глаза внимательно осматривали все кругом.

Зябкий рассветный ветерок приподнимал с затылка слежавшиеся под картузом густые светлые волосы Волжского. Он пригладил их большой загорелой рукой.

— Так, — сказал Андрей Федорович, и Арслан услышал в знакомом голосе тревогу. — Куда направляемся?..

Юноша стоял, держась рукой за холодный железный