Хороша ли для вас эта песня без слов? - Сергей Евгеньевич Вольф Страница 10

— Какие-нибудь соображения связаны с трубой? — говорит.

— Не. Никаких, — отвечаю. — Просто понравилась. Сама по себе.

— О! — говорит. — Это наиболее ценно. Наиболее. И все же?

— Что — все же?

— Может, мелькает что-то на будущее в связи с трубой? Замысел не просматривается? Какая-нибудь вольная импровизация.

— Похоже, нет.

— Ничего. Дело наживное. Что-нибудь проклюнется.

— А если нет?

— Тогда заходи, забегай, залетай.

— И что?

— У меня замыслы. Какой-нибудь подарю. Вот адрес. — Написал на каком-то клочке. Отдал. Потрепал по плечу. Кивнул. Убежал. Что за человек. Надо было ему эту трубу подарить. Личность с явным закидоном. Проектирует небось ветряные мельницы для подачи электроэнергии на воздушные шары, обслуживающие отары овец. Так сказать, малый воздушный бесшумный флот для отстрела волков, губящих эти самые отары. Сменная работа. Два человека спят на земле, под охраной собак, два с винчестерами на воздушном шарике. Шарик таскает за собой глава стада — козел. Шарик привязан на длинном капроновом шнуре к ошейнику козла. Все бесшумно. На шарике два-три мощных прожектора для ослепления волков. Как шар при порывах стихии не отрывает козла от земли и не уносит — это следует продумать, но, в сущности, это-то просто: два-три часа посчитать на карманной ЭВМ и баста, готово. Почему Региша вдруг ожила во мне? Я правильно объяснил тогда Нинуле: я как бы вижу Регишу, вижу, но совсем не чувствую. И вдруг все переменилось. Неужели только из-за того, что я увидел ее имя процарапанным ножом или чем там еще в этом странном холодном доме, который, казалось, не мог, не должен был иметь к ней никакого отношения. К Стиву, к этому дылде — да, к ее брату, старшему брату, — да, вполне, но никак не к ней! Кто процарапал на ящике ее имя? Не сама же она? Что она делала в этом доме? С кем? Или одна? Теперь-то мне было ясно (само вспомнилось и довольно определенно), что вовсе не «два-три» раза мне довелось говорить с Регишей, а именно что два, всего два раза. И это за три-то года, учитывая, что мы жили в одном доме. Предшествующие этим трем годам годы я не считал — тогда я был совсем малышкой, неразвитой молекулой.

О чем мы с ней говорили? И это довольно четко выплыло вдруг из прошлого тумана. Первый раз это был даже не разговор. В первый раз я увидел ее из окна. Шел дождь (было это летом), и я разглядел, что кто-то сидит совсем один во дворе на скамеечке, под прозрачным плащом и, подтянув коленки к подбородку, вроде бы читает, а дождь идет. Пока меня разбирало любопытство и я спускался во двор, дождь почти перестал, но этот кто-то не уходил, читал. Подойдя уже, я понял, что это Региша. Я плюхнулся, балда, молча на мокрую скамейку и замер, понимаю, что вышел зря, да и плюхнулся на мокрую скамейку зря, разговора не будет: Региша ни с кем не разговаривает. И вдруг она сказала, глядя мне прямо в глаза, одну всего фразу, и такую, на которую я ничего в ответ от себя предложить не мог, кроме разве что невнятного бормотания или глупого кивка. Она опустила ноги со скамейки на землю, резко скинула с головы прозрачный капюшон, захлопнула книгу и, поглядев мне прямо в глаза, сказала эту одну фразу, и было такое ощущение, что она говорит ее и мне, и при этом вовсе не мне именно, а просто одушевленному предмету, который перед ней оказался.

Вот что она сказала:

— Если закрыть глаза, но очень глубоко закрыть глаза, чтобы была непроницаемая ночь, и максимально представить себе бесконечность, то можно потерять сознание. Или вообще прекратить существовать. Навсегда.

После этого она ушла, но это вовсе не значит, что я видел, как она встала и пошла от меня, постепенно удаляясь. Было такое ощущение, что она медленно улетает от меня, тая в какой-то темнеющей дымке. Она точно так же — не просто ушла, как обычный человек, а именно что растворилась в пространстве, как и ее фраза, — была не просто словами девчонки, которая выпендривается перед тобой на лавочке, во дворе, а была именно что тем, что Региша секунду назад сильно пережила и как бы нечаянно тебе обронила.

Она медленно улетала от меня, и контуры ее плаща немного светились каким-то розово-зеленым фосфоресцирующим светом.

Конечно, если каждый день кикаешь по шайбе во дворе, шпаришь на игровых автоматах, болтаешься по городу, — такое вполне можно позабыть. Может быть, и не навсегда, но позабыть.

И как это ни нелепо, второй наш разговор с Регишей (уже именно разговор) я тоже позабыл, хотя — и теперь это стало ясно — тоже не навсегда.

Скорее всего, это было в начале прошедшего августа, незадолго до моего дня рождения. Стояла два дня стопятидесятиградусная жара, деваться некуда — а это было в августе. Главный же довод за то, что это было как раз в те дни, вот какой: мы встретились с Регишей в диетической столовке недалеко от дома, обедали по случайности вместе, а это могло быть только тогда, когда мамы Риты долго нет в городе; она-то как раз и отсутствовала в августе, была в невероятно ответственной командировке и приехала только за день до моего дня рождения, чуть не опоздала.

Меня тогда как громом поразило: жарища адова, люди ходят мокрые, как мыши, в чем попрохладнее, чуть ли не в купальниках, а Региша была в толстом вязаном свитере.

Я думаю, это, конечно же, я к ней подсел, правда, не видя ее, а балансирую подносом, чтобы его не брякнуть об пол, и уткнувшись потом носом в тарелку. Если бы она садилась за этот стол после меня, то вряд ли, увидев меня, села бы. Нет, ничего у нее против меня не было (как, впрочем, и «за»), но все же я был человеком как бы знакомым, мог, конечно, и заговорить с ней, а она была крайне молчаливой девчонкой, каких почти и на свете не бывает. Трудно и как-то даже страшно было представить себе, каково же ей в школе. Конечно, когда я подсел к ее столику, она не ушла, это уж было бы просто показухой, а она тем более, я уже говорил,