Король теней - Жан-Кристоф Гранже Страница 6

затем с головой окунулись в узкие улочки медины, дойдя до площади Пти Сокко (местные называют её Зокко Чико). Это один из их ритуалов: они устраиваются в кафе «Централь», легендарном месте, где, кажется, когда-то собирались такие американские писатели, как Трумен Капоте и Уильям Берроуз, и легко обедают, потягивая мятный чай.

Кароко бесстрастен – он разговаривает сам с собой в минорной тональности, как и с момента их прибытия в Марокко. Он шутит, но тихо. Он, конечно, тоже разглагольствует, но с рассудком и даже смирением. Во всяком случае, ни слова о его признании. Никакой драмы или пафоса. Да, он умрёт, но не стоит из-за этого устраивать шумиху.

Хайди, которая часто бывает рассеянной, почти забывает о надвигающейся трагедии.

«Мы пойдем сегодня днем ??к Полу?» — спросил Кароко глухим голосом.

В большинстве городов есть церкви, памятники и ботанические сады, которыми можно полюбоваться. Однако в Танжере есть возможность увидеть человека: Пола Боулза, автора знаменитого «Чая в Сахаре». Он одновременно и скромная знаменитость, и главная достопримечательность города: представьте себе, американец, решивший похоронить себя здесь, среди арабов! Визит в Белый город будет неполным без посещения здания «Итеса», где писатель живёт в уединении – его жена Джейн, сама писательница, умерла от алкоголизма в психиатрической клинике в Малаге.

«Извини», — ответила Хайди, уплетая пастилу с голубями, — «ты пойдешь одна».

Она уже бывала здесь, и у неё остались не самые тёплые воспоминания. Боулз, конечно, был радушным; он предложил ей чаю, приготовил кальян, возможно, даже косяк, но не нарушил молчания. К тому же, Хайди, когда-то такая жизнерадостная, больше не интересовалась подобными встречами. Встреча с писателем? Зачем? Всё есть в его книгах. Остальное — просто дополнения и не обязательно интересные.

Однажды, вспоминает она, чтобы порадовать писателя, Кароко организовал небольшой концерт (американец когда-то был композитором на Бродвее). Оркестр марокканских музыкантов довольно хаотично исполнил несколько стандартов, и Боулз благодарно улыбнулся, но, несомненно, именно ему было скучнее всего во время концерта.

Краем глаза Хайди наблюдала, как 75-летний мужчина, невысокий, с великолепными седыми волосами, расположился среди подушек. В другой жизни этот человек, возможно, заинтересовал бы её, даже очаровал бы, но не в этой.

После обеда Кароко предлагает зайти в «Порте» за выпечкой (рекламный менеджер обожает пирожные), но у Хайди тоже нет настроения. Ледяное солнце слепит глаза, не даёт ей остыть. Она решает вернуться одна через лабиринт медины.

В этих переулках есть несколько достопримечательностей, одна из которых особенно жуткая. Слепой старик, сидящий на земле, являет собой отвратительное зрелище: он высовывает совершенно серый язык и тащит по нему огромного скорпиона. Кажется, он способен проглотить тварь, а затем выплюнуть её. Видно, как лапки насекомого дергаются, а его пропитанное ядом жало задевает губы старика. Фу!

Именно Боулз, в очередной раз, назвал Танжер городом-мечтой. Не в смысле чудесного города, великолепного миража, а скорее как психоаналитической сущности, полной улиц, дверей, лестниц, ложных перспектив и перевёрнутых линий, как в работах М.К. Эшера. Боулз был прав: Танжер пробуждает в памяти хитросплетения наших снов, где наше бессознательное создаёт пороги, ведущие к другим порогам, постоянно откладывая момент открытия наших собственных тайн…

В касбе (она до сих пор не понимает разницы между касбой и мединой) она бежит одна по белым цементным полам, напоминающим о маленьких греческих деревнях. Она пересекает рынок, пропахший сырым мясом и заплесневелыми цветами, затем сворачивает в другой переулок, настоящий лабиринт.

Подняв воротник, она стучит зубами, несмотря на палящее солнце, обжигающее ослепительные фасады. Ей не терпится вернуться в свою комнату, на свою большую кровать. Довольно странно: всё здесь солнечно и по-арабски, но настроение у неё бретонское. Знакомо это чувство: такой день, когда не терпится свернуться калачиком под одеялом посреди дня, потому что согреться можно только собственным телом.

В риаде слуги встречают её косыми, даже враждебными взглядами. Они ненавидят её, она в этом уверена; они могли бы убить её за минуту неосторожности.

Она взбирается в свою башню, словно ракообразное, прячущееся в раковину. Наконец-то она одна! Невольно она думает о болезни Кароко, о риске заражения. Скоро ей предстоит отправиться по знакомому пути – похоронной процессии, которая начинается задолго до его смерти.

Внезапно образ Даниэля Сегюра в белом халате на фоне летней ночи снова приходит ей в голову. Она ещё не позвонила ему. Что он может сделать с такого расстояния?

И тогда он в конечном итоге подумает, что она приносит неудачу.

В глубине души, словно две склеенные страницы книги, она знает, что таится в глубинах его души. Это может показаться невероятным, но иногда она ловит себя на мысли, что он всё бросит, чтобы быть с ней…

8.

Всю ночь её тошнило. Желудок скручивало и скручивало, но она не проснулась. Теперь, когда она открывает один глаз, воспоминание о накопившихся страданиях пронзает её до самого нутра, иррадиируя в нервные окончания. Ей удаётся встать – под босыми ногами ледяной, винно-красный кафель – и, пошатываясь, она идёт в ванную. По пути, сквозь световое окно, она видит, что день уже наступил. Который час?

СПИД.

Это была его первая идея.

Совершенно абсурдно, эти симптомы едва ли могли указывать на печёночный приступ, гастроэнтерит или даже отравление местной водой. В конце концов, мы же в Африке, сказала она себе с какой-то обидой, с полным ртом раскалённой лавы.

СПИД или нет, ей нужно пойти к Кароко. Даже если он болен, он всё равно сильный мужчина, хозяин, взрослый. Она встаёт и пересекает комнату, расталкивая локтями. Она чувствует себя в водовороте невидимых сил, которые толкают её, пинают, пытаются сбить с ног.

Ручка. Она открывает дверь и оказывается на винтовой лестнице. Смотрительница маяка, вот кто она. Ей нужно подняться к фонарю, к линзам Френеля; там, вспоминает она систему, которую изучала в школе.

Прислонившись к стенам, она начинает подъём, чувствуя, как вся башня – вилла – качается, словно во время шторма. Шаг, два, три… Ей хочется крикнуть, но она боится, что её снова стошнит. На ней лёгкая, цвета жвачки, джеллаба, вся измятая, словно всё ещё хранит память о её ночных мучениях.

Ещё несколько шагов… Не риад и не маяк, а Пизанская башня. Всё наклоняется: стены, ступени… Возможно, у него повреждено внутреннее ухо. Орган равновесия. Или, может быть, Земля действительно перевёрнута.

Наконец-то последний этаж. Порог такой узкий, что похож на трамплин. Она стучит в дверь. Нет ответа. Снова. Нет ответа. СНОВА. Теперь она бьёт по ней сжатым кулаком.