Адская дискотека - Жан-Кристоф Гранже Страница 5

– А как насчёт гей-газет? The Gay Foot? – спрашивает голос.

Они не хотят ничего об этом слышать. Считают всю эту историю подставой. В прошлом году они что-то опубликовали, но только об американских случаях. С тех пор — ни слова.

– Да, в апреле прошлого года, Гайяр…

– Забудь. Он отказывается смотреть правде в глаза.

Мужчина по имени Гайяр состоит в Ассоциации врачей-геев. Он также ведёт медицинскую колонку в газете Le Gai Pied. Сегюр вспоминает его статью: «Опасны ли поцелуи? А как насчёт перехода улицы?»

Все взгляды обращаются к Паскалю Медини, единственному присутствующему члену AMG. Доктор поднимает обе руки, словно говоря: «Не вините меня».

«Гайяр — идиот!» — настаивает Хоар.

«Осторожно!» — ответил Медини.

– Сколько смертей потребуется, чтобы вы отреагировали?

«Успокойся», — приказал Вилли.

– А как насчёт других ассоциаций? – Сегюр вмешивается, просто чтобы обозначить своё присутствие.

– Нас всех отправили в баню.

– ФХАР?

– Они хуже всех. Они выгнали нас силой.

«В любом случае, — возразил Медини, — что мы можем сказать? Нам всё ещё нужно собрать информацию». И, повернувшись к Вилли:

– На какой стадии находятся ваши выводы?

В течение нескольких месяцев Розенбаум брал образцы лимфатических узлов у своих пациентов и отправлял их Клоду-Бернару на анализ.

– Нет окончательных результатов. Это не вирус.

– У этой штуки даже названия нет! – рявкнул Хоар.

– В Соединенных Штатах, похоже, принимают решение по поводу СПИДа.

«А как же мы?» — спросил Медини.

Каждый предлагал свой вариант, но большинство голосов набрал вариант Вилли — это был простой перевод СПИДа: СИДА — синдром приобретенного иммунодефицита.

– Я подал в Минздрав. Посмотрим, что будет.

Хоар снова говорит. Никто его не слушает. Тон повышается. Поднимается суматоха. Такие встречи всегда заканчиваются бесплодными слухами, где каждый остаётся при своём мнении, не имея подтверждённых фактов.

Сегюр начал мечтать. Он увидел страдания врачей. До этого, в конце того победоносного века, врачи чувствовали себя непобедимыми. Благодаря антибиотикам они знали, как вылечить практически всё. Но эта новая болезнь стала исключением. Лекарства не было видно. Теперь же царила атмосфера шока и унижения.

Сегюр замечает, что комната почти пуста. Встреча окончена; он так ничего и не услышал. Он встаёт и подходит к Вилли, который собирает рюкзак.

– Ты хотел со мной поговорить? Что происходит?

Сегюр открывает рот, но тут же останавливается. В спокойном лице коллеги он видит истину, которую искал: в их работе нет места трагедии и сетованиям. Вилли переживает за столько же умирающих, сколько и он сам, и нет причин колебаться.

В больнице Розенбаум сталкивается даже с гораздо более серьёзными ситуациями: семьи, которых срочно вызывают, за один приём узнают, что их ребёнок гомосексуал и умирает. Ему также приходится терпеть отвращение и ненависть медперсонала: «Сколько ещё продержится эта 208-я педаль?»

Не говоря уже о страхе, пронизывающем всё: сами медсестры и врачи боятся заразиться. Больных теперь помещают в изолированные палаты, вдали от всего, кроме конца…

«Я понимаю, что ты чувствуешь», — сказал Розенбаум, прежде чем Сегюр успел произнести хоть слово. «Мы все в одной лодке. И могу сказать тебе, это только начало. Нам просто нужно держаться, вот и всё».

Сегюр соглашается. Работать день и ночь, выполнять свою миссию, с опущенной головой, без слабости и сомнений.

«Спасибо», — наконец сказал он.

- Что ?

– Я себя понимаю.

6.

Одна мысль за другой, или, скорее, один умирающий напоминал о другом, Сегюр решил навестить Федерико Гарсона, жившего в Первом округе. Он не стал возвращаться по кольцевой дороге, а вместо этого въехал в Париж через улицу Обервилье.

Трагедии не зафиксированы, но чилийский случай, тем не менее, самый печальный, потому что он был самым молодым. Ему едва исполнилось 18, и он умирал в двухкомнатной квартире на верхнем этаже дома на улице Терез, изнывая от жары под цинковой крышей.

Когда он объяснил ситуацию, мальчик сделал вид, что не понял. Он бодро ушёл с рецептом в руке. Потом вернулся, и ещё раз… Сегюр наконец заговорил о госпитализации, но Федерико отказался. Сначала потому, что не чувствовал себя так уж плохо. Потом, наоборот, потому, что считал это бесполезным.

С мая у Сегюра дома установлена ??больничная койка. Его положение отчаянное. Он живёт один в Париже — его родители (которым он не хочет рассказывать) живут в Вальпараисо, а брат, парикмахер на улице Бюси, делает всё возможное, чтобы помочь ему. У ребёнка нет социального обеспечения. Когда Сегюр хотел им помочь, Федерико с загадочным видом достал из ящика несколько хрустящих пачки франков. Врач не стал настаивать и всё же смог обеспечить ему бесплатное лечение.

За несколько месяцев он привязался к мальчику. Безумный, истеричный любовник, Федерико коллекционировал партнёрш (их число исчислялось сотнями), но никогда не был проституткой, как поначалу полагал Даниэль.

Самое поразительное в этом молодом человеке – его красота. Он словно тореадор с карими глазами, орлиным профилем и чувственными губами. Сегюр всегда считал, что у неё тёмные глаза, но по сравнению с глазами Федерико они меркнут. У чилийца угольно-чёрные ресницы и зрачки, словно тушь. В его чертах проглядывает национальное наследие. Всё это обволакивает, а точнее, венчает гладко зачёсанная назад причёска в стиле Рудольфа Валентино.

В Верне Сегюр повидал всё, что касалось стиля, но с Федерико он открыл для себя новый образ: отчасти панк, отчасти шестидесятые, кожаная куртка и остроносые броги – чилиец вне времени. «Это образ Bains Duuusses, – пояснил он, – с его характерным дефектом речи. (Федерико шепелявит и испытывает большие трудности с произношением «у» и «эу». Конечно, он совершенно женоподобен, а его испанский акцент лишь дополняет картину.)

Сегюр слышал об этом ночном клубе, но никогда там не был. Многие его пациенты посещали его, и все описывали его одинаково: не клуб, нет, скорее, святилище сумеречной моды, элитарное место, где скука выдаётся за жизнерадостность, а строгая элегантность — непреложное правило. Туда ходят не тусоваться, а ворчать.

Федерико никогда не приезжал в Верн с парнем или даже с другом. Он всегда таскал с собой молодую девушку аргентинского происхождения, не старше его самого, по имени Хайди. Они учились в одном классе, в выпускном классе A4, в школе Жана де Ла Фонтена. Хотя Сегюр был очарован Федерико, он был совершенно очарован девушкой.

Она не произносит ни слова, и он чувствует, как она