Танец теней - Яков Осканов Страница 67

Нужно было вздремнуть часок, чтобы перебить сон дрёмой, как я часто делал. Я прилёг на диван в кабинете, и посмотрел на часы, перед тем, как смежить веки. Было чуть более девяти.

Однако я, вопреки моим ожиданиям, не задремал, как это обычно со мной бывало, а крепко уснул. А когда открыл глаза, стрелки на часах приблизились к полудню. У меня был соблазн поспать ещё немного, но я поборол его.

Нужно было подниматься и идти к профессору. Мне было интересно подробнее узнать, в чём именно заключается химическая разница между прежним составом воды и нынешним. А ещё хотелось поговорить с дочкой и расспросить её, почувствовала она разницу в лечебном эффекте, после того, как вода потемнела.

Август Альбертович обрадовался моему визиту и сразу справился о моём здоровье. А когда я ответил, что чувствую себя прекрасно, он сказал, что, похоже, зря тревожился и не мог полночи заснуть после нашего эксперимента с выпитой мной водой.

Я подумал, что старый профессор заговаривается, ведь я выпил воду всего несколько часов назад. Как он мог не спать из-за этого полночи? И тут к моему изумлению выяснилось, что я проспал более суток, и проснулся не через несколько часов, а на следующий день.

Когда я не вышел вчера к обеду, Август Альбертович сам поднялся ко мне, ибо забеспокоился, не подействовала ли дурно на меня вода. Но увидел, что я просто крепко сплю, и никаких признаков болезни у меня нет. Тогда он решил меня не тревожить, так как никаких неотложных дел не было, и ему показалось, что мне будет полезно как следует выспаться и дать организму отдых.

Соня была под его присмотром. Вечером к ним пришёл Фёдор, и они поужинали. После чего профессор снова заглянул ко мне и убедился, что я продолжаю крепко спать. На всякий случай он попробовал, нет ли у меня жара, но всё было в порядке. А я даже не почувствовал его прикосновения.

Август Альбертович запер дом, и отправил Соню спать. А сам долго перед сном тревожился и убеждал себя, что утром я непременно появлюсь к завтраку в полном здравии и прекрасном расположении духа.

И лишь когда я не спустился к утренней трапезе, он начал всерьёз беспокоиться и снова проверил меня, но, как и в первый раз, не обнаружил никаких признаков болезни. Теперь же, когда я проснулся и заявил, что чувствую себя прекрасно, он перестал тревожиться.

Я ещё раз выпил воду, но во второй раз спать мне не захотелось. И я провёл день как обычно. А ночью лёг спать в привычное для меня время и наутро проснулся, действительно, бодрым и в прекрасном расположении духа. Меня лишь смущала одна незначительная деталь: почему проспав сутки после первого приёма воды, я проснулся невыспавшимся. Возможно, это было от того, что я переспал привычную мне норму. Такое со мной случалось.

Прошло ещё несколько дней. В них не было ничего необычного. Я перестал чувствовать сидящее в моей голове существо. Или бывший хозяин монолита не хотел проявлять себя и чего-то выжидал, или я действительно болен и, как и Соне, эта вода мне помогает.

Я снова опущу дни, где ничего особенного не происходило, и сразу перейду к событиям, существенно повлиявшим на будущее Ирия.

Следующим шагом к гибели усадьбы стала болезнь лошадей. Впрочем, я тогда ещё не осознавал, что поступь рока уже отчётливо слышна, и надежды на то, что жизнь потечёт как прежде, уже нет. Я продолжал питать иллюзии, что в Ирий прибудут новые поселенцы, и злоключения наши закончатся. И лишь когда начался падёж лошадей, я вдруг понял, как хрупка судьба усадьбы.

Животные умирали одно за другим, и была опасность, что если они погибнут все, то пеший путь в Тальминск в случае срочной надобности составит месяц, а то и больше. Ведь с нами будет Соня и профессор, которые не смогут выдерживать мой походный темп.

В конечном итоге в живых остались лишь моя кобыла Ласточка и молодой жеребец Мамай. Они вовсе не болели. Возможно, это была та же болезнь, от которой умерли женщины. По крайней мере, и в случае с жёнами моих работников и в случае с животными, заболевшие умирали, но находившиеся рядом не заражались. Это было похоже на отравление. Но кто бы стал травить лошадей и, тем более, людей?

В те дни, пока мы боролись с новой напастью, моё здоровье странным образом пошатнулось. По ночам меня стали одолевать кошмары, а днём — головные боли. Тогда я начал, как и Соня, принимать тёмную воду озера в моменты острых приступов мигрени.

Самым удивительным было то, что я естественным образом, не думая и не строя гипотез, просто взял и выпил озёрной воды, когда боль в первый раз стала нестерпимой. Это было таким же естественным действием, как то, что мы едим пищу, когда проголодаемся, или вдыхаем воздух, когда задыхаемся. Как будто у меня с рождения было знание о том, что озёрная вода поможет мне и облегчит страдания. Когда я выпивал порцию воды из озера, боли отступали на день-два, а сон становился спокойным.

Неприятность открытия заключалась в том, что каждый приступ мигрени становился сильнее предыдущего. Правда, помогал ещё лауданум, настойка опиума на спирту, которая была у профессора в аптечке. Но это средство туманило рассудок, и было нежелательно постоянно употреблять его, так как он вызывал пагубное привыкание и постепенный упадок личности.

Однако опасаясь попасть в зависимость от опиума, я осознал, что становлюсь зависимым от озера. Как мне покинуть надолго Ирий, если у меня начнутся тяжёлые приступы, терпеть которые сколь-нибудь долгий период невыносимо? Можно было попытаться набрать целебной воды с собой.

Но тут нужно вспомнить, почему я, вообще, решил построить Ирий: вода быстро теряла лечебные свойства, и пока её довозили до Петербурга, она переставала быть целебной. Конечно, состав её сейчас изменился, и был шанс, что после того как она потемнела, новый состав будет дольше сохранять свои свойства.

Я набрал в озере бутыль и оставил её в кабинете на несколько дней. А когда у меня случился очередной приступ, выпил порцию из неё. Мои худшие опасения подтвердились. Мне не стало лучше. Пришлось, превозмогая боль, идти к озеру.

Так я стал узником этого места, прикованным к нему так же прочно, как опиумный курильщик к месту, где ему продают зелье.

Челюсти нового капкана сжались на моей судьбе. Я чувствовал,