Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов Страница 41

Кухарки, видевшие в день убийства на дворе оборванца, давали показания неопределенно:

– Похож был, но верно сказать не можем.

Они не видели в лицо проходившего по двору и не знают, имел ли он «прикосновение» к квартире графа Самбери.

Самым существенным и важным было показание чиновника сыскной полиции, говорившего полтора часа. Он подробно описал быт громил Горячего поля, среди которых Антон прожил полтора года и, следовательно, не мог не участвовать в их грабежах и кражах. Дознанием не удалось установить, один ли Антон убил камердинера или в компании с кем-нибудь. Весьма возможно, что Антон был с теми же Тумбой или Рябчиком, а смертельный удар нанес не он, а товарищ, но все-таки Антон участвовал в этом убийстве, участвовал активно, как и сам сознался, воспользовался частью добычи, которая, в виде окровавленных денег, у него найдена, и упорно не хочет выдать ни своего сообщника, ни похищенных брильянтов. Такое запирательство и укрывательство усиливает вину Антона, и если бы ему удалось разжалобить присяжных заседателей, то население столицы оказалось бы в серьезной опасности. Полиция и суд бессильны в борьбе с такими злодеями, которые все прикрывают друг друга, собираются в шайки и нападают на квартиры. Поймать их на месте преступления удается очень редко, а улики, даже веские, не всегда достаточны для суда.

Показание это было настоящею обвинительною речью, основанною на фактах и официальных данных. Прокурор немного только добавил к этой речи и требовал Смолину безусловно обвинительного вердикта.

Защитник, назначенный судом по очереди защищать Смолина, говорил вяло и мало. Не все ли равно, в сущности, за что бродяга Горячего поля пойдет на каторгу? Если он не убил камердинера, то, верно, десять раз участвовал в других убийствах, но не попадался!

Такое именно впечатление произвела речь защитника на присяжных заседателей.

– Вы внимательно выслушали судебное следствие, – закончил он, – и по совести вынесете ваш приговор.

Последнее слово было предоставлено подсудимому.

– Не убивал я, господа судьи, никакого камердинера и не знаю ничего об этом деле. Клянусь вам, господа судьи…

Антон произнес это полушепотом…

Председатель сказал резюме, вручил старшине присяжных вопросный лист, и они удалились совещаться. Настало самое томительное время для Антона. До этой минуты ему все казалось, что кто-то скажет правду и защитит его! Ведь не убивал же он камердинера? Он вовсе и в городе не был с тех пор, как вернулся с родины. Как же могут обвинять его? Должны же они познать истину!

– Ваше превосходительство, – вдруг закричал Антон, обращаясь к проходившему мимо судебному приставу.

– Молчать! Что ты с ума, что ли, сошел!

– Ваше превосходительство, – не унимался он, – подождите, дайте сказать.

– Молчи! Теперь ничего нельзя говорить!

Антон беспомощно упал на скамью.

И опять помчались мысли о прошлом, о деревне, о Груше, о свадьбе с двумястами рублями, с новой избой, лошадкой, коровой.

Антон сидел неподвижно, уставив глаза в одну точку – резной шарик на спинке кресла старшины присяжных. Шарик точеный, красивый. Ему казалось, что этот шарик тоже его судит и тоже хочет обвинить.

Раздался громкий резкий звонок. Серебристый голос электрического звонка пронесся по коридору и переполошил всех. Публика бросилась занимать места. Вышли прокурор, защитник. Они зевали. Им было скучно. Пустое, безынтересное дело, а затянулось.

– Суд идет! – объявил судебный пристав.

VI. Настенька

Истекавшая зима была для Настеньки преисполнена самых ужасных приключений. Когда по доносу Машки-певуньи Тумбу вместе с другими забрали в кабаке Обводного канала, Настенька ничего не знала и тщетно ждала его целыми ночами, боясь лечь спать. Погода окончательно испортилась, целые сутки лил дождь, сделалось холодно. Тумбачонок начал покашливать, запас провизии приходил к концу. Настенька знала, что скоро Горячее поле сделается совсем не подходящим, что, наверно, с Тумбой случилось какое-нибудь несчастье, иначе он не бросил бы их.

Она осталась одна с ребенком посреди непроходимых дебрей этой пустыни. Долго Настенька обдумывала свое положение. Денег у нее было свыше четырехсот рублей, были золотые и брильянтовые вещи, но в ее теперешнем положении все это не имело цены. Когда однажды она сидела над спавшим Тумбачонком, в непроницаемой мгле ночи, со стиснутыми зубами и сдвинутыми бровями, – она ясно услышала какой-то не похожий на шум ветра и дождя шорох вблизи кущи. Как будто кто-то пробирался к ним, раздвигая кусты и шлепая по лужам. Настенька выпрямилась, напрягла зрение и слух, но не могла ничего рассмотреть в темноте. Быстро она потянулась в угол кущи, ощупью достала большой кинжал и стала ждать.

Вдруг шорох возобновился около самых входных дверей, и она явственно услышала свое имя, произнесенное шепотом.

– Настя, ты спишь?

– Кто там? – отозвалась она.

– Выйди на минуту.

«Да ведь это голос Федьки-домушника?» – мелькнуло в ее голове. Он удрал тогда от расправы и явился теперь, очевидно, зная, что Тумбы нет.

– Кто? – спросила она.

– Свой, – отвечал шепотом.

– Если свой, так подожди, я найду сейчас огня и отопру дверцы.

Пошарив в углу, она достала конец толстой веревки и затем отвернула крючок дверцы. Раньше чем стоящий у входа человек успел опомниться, Настя бросилась на него, схватила за горло, нанесла слабый удар кинжалом в плечо и, повалив обезумевшего от неожиданности «гостя» на землю, скрутила ему назад руки и туго затянула ноги.

– Вот так! Теперь мы будем с тобой разговаривать, – произнесла она и начала осматривать его карманы.

– Ого! Перышко-то вострее моего! – пошутила она, вынимая большой острый нож. – А это целая краюха ситного. Это кстати, я четвертый день постничаю. Ну, рассказывай, где Тумба и что с ним?

– Арестован. Его забрали с другими в Машкином кабаке.

– Благодаря твоему доносу, холуй!

– Клянусь, Настя…

– Я тебе не Настя, а Настасья Федоровна! Можешь не клясться, я тебе все равно не поверю. Да дело не в этом, говори, где он?

– В сыскную взят, а больше не знаю.

– Подлец! А ты зачем ко мне в гости пожаловал с этим перышком?!

– Настастья Федоровна…

– Знаю, знаю, ты хотел предложить мне свои услуги! Ты знаешь, что теперь плохо на Горячем поле, что скоро мне не выбраться будет, тропинок я хорошо не знаю, и вот ты пришел помочь. У тебя хоть и холуйская душа, но ты умеешь быть благородным. Правда?

Федька молчал, кряхтя от туго перетянутых веревок.

– А вовремя ты и пришел! Жутко мне здесь с ребенком, хоть