Другая сторона стены - Надежда Черкасская Страница 32

не совсем. – До определенного времени я и мои родители жили в Петербурге. Кроме меня у них родилось еще трое детей, но все умерли. Двое в родах, один – через год после рождения. У родителей оставался только я, и они воспитывали меня хоть и в строгости, но не без нежности, их главной целью было сделать меня человеком, осознающим себя и любящим свое дело – каким бы оно ни было. И вот, к десяти-одиннадцати годам я уже представлял, кем хочу быть. И однажды мы с матушкой прогуливались по Дворцовой набережной…

Я замерла, понимая, что Розанов сейчас мне расскажет, но никак не могла поверить в правдивость этих, еще не сказанных слов.

– Мы встретили покойного государя. Он шел, печален – это было видно, но со всеми раскланивался, ведь не узнать его было никак нельзя – так он возвышался над толпой. Я тогда не понимал, почему он так грустен, но теперь мне, конечно, ясно. И после того, как вы сказали про Инкерман и ваших братьев, я вспомнил тот день. Это ведь как раз и был ноябрь пятьдесят четвертого года, самое начало. Я знаю это потому, что государь сказал тогда, что назавтра доктор Пирогов[13] должен отправиться на поля сражений.

– Он говорил с вами? – не веря, я подалась вперед, ближе к Розанову, чтобы не пропустить ни слова из его разговора с покойным государем.

– Да, он не смог пройти мимо, потому как я умудрился вытянуться во фрунт и приложить руку к голове, благо, на ней была шапка. Он спросил мое имя и решил узнать, кем я хочу стать. И я сказал, что военным врачом. А он спросил, что важнее лечить по моему разумению: души или тела. И я сказал, что важно и то, и это, но души должны в чем-то держаться, и потому я буду лечить тела. Матушка моя, бедная, не знала, куда деться. А государь растрогался и сказал ей, чтобы как только я войду в возраст, найти его и, если нужна будет помощь, он все устроит. И потом он дал мне эту монету – как он выразился «со своей физиономией», потому что ничего другого у него в карманах не было. И показал на ней свою младшую дочь Адини[14], которая за десять лет до того умерла родами, и попросил спасать всех, кого смогу спасти. Потому что его дочь и внука врачи спасти не смогли. Но матери моей не суждено было его найти, когда я вырос и решил учиться на врача. Потому что меньше, чем через четыре месяца он умер. Весь тот пасмурный февральский день я проплакал. Эта встреча проложила мне жизненную дорогу. Пусть он и не смог посодействовать мне в моем обучении напрямую, но его слов было достаточно. Я хочу помогать людям. Спасать их. Пусть это и не всегда будет связано с медициной.

– Вы ведь это и делаете, – тихо сказала я, беря его руку в свои, – и он бы понял все ваши мысли.

– Там, в церкви… – промолвил Анатолий, – у кануна я поминал и его душу тоже. Я всегда это делаю. Я хочу быть тем, чего он от меня ожидал… пусть даже через минуту он забыл этот разговор, но…

– Он не забыл, – я улыбнулась, – вы ведь это понимаете. Помните, как у Жуковского?

«О милых спутниках, которые наш свет,

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были».

От церкви мы несколько минут шли молча – снова в сторону веселящейся толпы. Я не знала, стоит ли нарушать наше дружеское молчание, когда один совершенно понимает другого, и потому безмолвно предоставила Розанову самому решать, когда продолжать беседу.

– Хочу напомнить, что вы позвали меня на сие ярмарочное рандеву с весьма корыстной целью, – он заговорил через несколько минут, когда мы оказались в гуще толпы и молчать было уже довольно странно.

Я безропотно приняла эту попытку начать беседу заново уже другим предметом и сделала вид, что мы совсем не прерывали разговора.

– Какая уж тут корысть – для меня, по крайней мере, – усмехнулась я. – Я пытаюсь помочь вам или кому-либо из горожан не стать жертвой опасного преступника.

– Благодарю за искренний интерес к сохранности моей жизни, но мы с вами пока не выяснили ничего о его преступлениях. И вы обещали поведать, на чем основаны ваши слова.

Но в тот день Анатолию не удалось узнать, почему я считала Яна Казимира опасным человеком, хотя я и собиралась рассказать ему всё – весь тот день моего рокового похода в лес на лыжах, поведать о том, что сказал ссыльный поляк о наших царях. Теперь, после рассказа Анатолия о его встрече с покойным государем Николаем Павловичем, я понимала, что, узнай он о речах Яна Казимира – непременно забудет о своей мысли взять его в помощники.

Но так и не начавшийся рассказ о моих мытарствах по заснеженному лесу прервал знакомый голос, окликнувший нас с Анатолием. Мы оба обернулись в один момент – позади нас стояла Маргарита Мацевич – вся в черном на фоне белого снега и пестрой ярмарочной толпы. Бледное, словно написанное пастелью лицо будто светилось изнутри, она подняла тонкую руку в черной перчатке в приветственном жесте и слегка наклонила голову. Я улыбнулась и махнула рукой в ответ, украдкой бросив взгляд на Розанова, который в тот момент глядел на Маргариту и полностью оправдывал свою фамилию цветом лица.

Живя в небольшом сибирском городке, который шесть из двенадцати месяцев в году был занесен снегом, я не являлась частым свидетелем любовных историй, да и сама никогда не имела ни единой сердечной привязанности. Однако я была достаточно сообразительной для того, чтобы понять чувства доктора к ссыльной девице – и почему-то само их наличие меня радовало. Правда, по Маргарите совершенно ничего нельзя было понять – она либо удачно скрывала те же самые чувства, либо даже не догадывалась об оных.

– Маргарита Яковлевна, вы всё же появились и нашли нас! Как я рад вас видеть! – после секундного обморока Анатолий, кажется, пришел в себя и тут же устремился к своей очаровательной подруге, проворно поцеловал ей руку, раскланялся – словом, совершил все обычные ритуалы, имеющие место в подобных ситуациях.

– А я всё собиралась поинтересоваться у нашего доктора, когда вы появитесь, – я улыбнулась Маргарите, – и вот, вы здесь, и я тому очень рада.

– Я давно не видела вас, Софья Николаевна, и