Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов Страница 23

– Отчего же вы не бежали тотчас после поджога? – спросил один из толпы. – Боялись, что огонь плохо примется и придется подпалить с другой стороны?

– Я не смел бежать.

Сенька лежал все время связанный и не испустил ни одного звука. Дошла очередь и до него. Тумба подошел к нему и ткнул носком сапога в нос.

– Ты, собака, слышал, что говорит твой приятель? Расскажи нам, правда ли все это?

Сенька искривил рот от боли и стиснул зубы.

– Ты что же? Говорить не хочешь? Ой, смотри, заставим! Настенька, достань-ка мой ремень!

– Будешь отвечать?

Молчание.

– Дай ремень!

В воздухе раздался свист. Сенька перевернулся на траве. Еще такой же удар. Он застонал и заскрежетал зубами. Опять ремень рассек воздух.

– Разбойники, – простонал Сенька.

– Ой ли? Добряк!

Опять удар, на этот раз еще сильнее прежнего, и Сенька, как мячик, подпрыгнул в воздух.

– Говори, – произнес повелительно Тумба.

– Нечего говорить, – ответил глухо Сенька.

– Говори, что ты хотел со мной и моей семьей сделать?

– Спалить.

– Ага! Ну, брат, долг платежом красен! Если тебе не удалось меня спалить, то мне удастся тебя спалить! Эй, Федька, устраивай-ка другой костер!

– Проклятие! – простонал Сенька.

Тумба отошел в сторону и стал совещаться с громилами.

– Как, братцы, думаете? Положить их обоих на костер с Федькой? Или…

– Оставь, Тумба, постегай и отступись! Не бери лишнего греха на душу, – произнес молодой бродяжка с курчавыми светлыми волосами и с глубокими задумчивыми голубыми глазами. Высокий, статный, он даже в рубище располагал к себе.

Все молчали. У всех было тяжело на душе. Сенька с товарищем бесспорно заслуживали казни, но они свои. А это в глазах громил было высшею заслугою. Первый заговорил Пузан Мурманский:

– Подлецы они – это верно, и придушить их надо, а все-таки… Посечь бы хорошенько, да и ну их к чертям! Впрочем, братцы, решать это должен Тумба один. Его подпалил Сенька, ему грозила опасность, и он мстить должен. Его воля.

– Верно, верно, – раздались голоса. – Если Тумба прикажет, сейчас вздернем.

– Я передал их судьбу, – ответил Тумба, – на ваше решение, и мы сделаем, как решит большинство; двое: Пузан и Антошка – за помилование.

– Нет, нет, – откликнулся Пузан, – я только за смягчение. Помиловать нельзя.

– Значит, двое за порку; дальше, братцы. Рябчик, ты как?

– Худая трава из поля вон! Я за смертный приговор. Сенька не наш: выпустим его, он еще полицию сюда приведет!

– Братцы, а Федька-то где? – воскликнул Пузан. – Удрал!

– Лови его, держи, – закричало несколько голосов и бросились в кусты.

– Ах, бестия, надо было его скрутить. Жаль, собаки нет, не найдешь, пожалуй, в кустах.

Несколько человек пустилось врассыпную. Антошка с каким-то отвращением смотрел на корчившегося, посиневшего Сеньку, который начал слабо стонать.

– Кончили бы с ним, – обратился он к Тумбе.

– Чего кончать? Еще не решили. Надо того поймать. Оба ведь должны ответ держать. А ты раскис? Эй, горе-громило!

– Посмотри, он умирает уж, кажется!

– Не умрет… Нашего брата не так легко убить… Сенька! Видишь? Небось не сдохнет.

Антошка отвернулся.

– Сенька, ты меня любишь? – спросил, смеясь, Тумба.

Тот ничего не ответил.

Тумба ударил его носком сапога в нос и повторил вопрос… Из носа связанного брызнула кровь. Он зашевелился.

– Любишь меня, я спрашиваю.

Сенька приподнял голову и с ненавистью посмотрел на своего палача.

– Будь проклят, – произнес он.

– Что?! Ах ты, песий сын!..

И Тумба ударил его несколько раз кнутом с плеча.

– Говори, любишь?

– Нет!

– Вот же тебе, вот тебе, – продолжал Тумба, нанося удары.

– Люблю… – простонал Сенька.

– Ну, то-то…

– Антошка, ты прошел бы по кустам посмотреть беглеца, – сказал Тумба, – а я присмотрю за этим…

И он толкнул связанного ногою… Между тем кровотечение у Сеньки усиливалось, и он захлебывался в собственной крови.

Тумба стал расхаживать по поляне. Все ушли на поиски. Настенька вышла кипятить воду и готовить чай. Годовалый Тумбачонок ползал около избушки. Солнце было уже высоко.

– А Федька-то сбежал, – задумчиво произнес Тумба.

– Смотри, – закричала Настенька, – Сенька веревки рвет.

Тумба подбежал к связанному, который освободил уже руки и рвал веревки на ногах.

– Ты что делаешь! – закричал Тумба.

Сенька в изнеможении упал головой на землю.

– Ишь, песий сын, чего захотел! Какие веревищи разорвал!

Тумба придавил ему грудь коленом и стал перевязывать.

– Теперь не раскрутишь, – прибавил он и засунул ему под спину, между мышками, толстый кол. Сенька не шевелился. Тумба дал ему несколько ударов ремнем и, посвистывая, пошел опять по поляне. Никто еще не возвращался.

Прошло больше часу. Вскипел котел. Настенька заварила чай и налила две кружки. Моросил дождь, и густой туман опустился на поляну.

– Сегодня в ночь у нас два хороших дела, – задумчиво говорил Тумба. – Если удастся, я тебя снабжу необходимым и отправлю в деревню. Здесь становится плохо.

– А ты?

– Мне нельзя отсюда выбираться. Еще годик-другой поживу, а там… Видно будет. Эй, жисть наша!

Тумба встал и несколько раз протяжно свистнул. Послышались ответные свистки.

Через несколько минут все собрались и уселись вокруг котла.

– Опохмелиться, братцы, по стаканчику? – предложил Тумба.

Настенька принесла и бутылку и стаканы. Все выпили, закусили и принялись за чай.

– Так что же, братцы, с Сенькой делать?

– Постегай его еще хорошенько да пошли к черту.

– Не стоит связываться. Ну его.

– А по-моему, вздернуть!

Тумба стал отбирать голоса. Из девяти только три высказались за казнь.

– Ну, судьба ему, значит, пожить.

– На, Рябчик, ремень, пойди, поласкай приятеля, – сострил Тумба, передавая кнут, – я устал уже.

Рябчик засучил рукава и подошел к Сеньке.

– Кончился…

XXII. Убийство камердинера

Петербург был встревожен новым страшным злодеянием. Вышедшие восемнадцатого сентября газеты были переполнены описаниями подробностей неслыханного, дерзкого убийства с целью грабежа. На одной из людных улиц столицы, в квартире находящегося за границею графа Самбери найден убитым его камердинер, причем разграблены все ящики и шкафы. В роскошной квартире графа не было никого, кроме старого верного слуги Антона Шпата, прослужившего более двадцати лет камердинером. Кроме Антона, при квартире находился еще метрдотель Игнатий Левенсон, но его два дня не было дома. Убийцы, по-видимому, были впущены в квартиру самим покойным, потому что все двери и наружные запоры оказались в целости. Антона видели в шесть часов вечера, а в десять часов убийство было обнаружено дворником, заметившим, что дверь квартиры графа на черной лестнице не заперта изнутри; он вошел в кухню, прошел в кабинет и здесь, на пороге, увидел окровавленный труп камердинера. Немедленно были приглашены полиция, врач, судебные власти. При осмотре трупа на шее найдена глубокая, безусловно, смертельная рана. Одна