Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 22

Шла широкая бетонная дорога, от нее отбегали ручьями поменьше, три упирались в домики. Оля насчитала три корпуса — аккуратные, с верандами, застекленными не небольшими кусочками, а роскошно, цельными стеклами. Для сохранности они были заботливо заколочены крест-накрест досками. Чуть в стороне — пространство под линейку, белела мачта для флага.

Дорога упиралась в главный корпус — это была сама кузнецовская дача. Подновленная, но видно, что не новая, и веранда не за цельными стеклами, а за множеством маленьких разноцветных стеклышек. В темноте дом казался не особо большой, и что интересно: он не устремлялся вверх, а как бы стлался дымом по земле. Хотя вон вроде, то ли толстенная труба, то ли башня?

— Прошу. — Серебровский посторонился, пропуская.

Внутри было темно, пахло одновременно и свежей краской, и давней пылью. Павел Ионович хозяйской рукой включил свет, и Оля не сдержалась:

— Ох, красота!

Дача внутри оказалась бескрайней и почему-то высокой. В просторный коридор выходило несколько дверей — слева застекленная дверь, занавешенная изнутри, с красным крестом на стекле. Потом примечательные двери — раздвижные, гармошкой. Серебровский распахнул их:

— Это столовая.

Помещение просторное, столы сидячие, вместо лавок — табуретки, по стенам — картины, панно. Вместо раздаточного стола — красивая стойка, похожая на буфет в кафе.

Оля спросила:

— А где же пищеблок?

— Будут привозить с комбината. Потому что потребуется усиленное питание, специальный стол и жесткий контроль.

Серебровский взялся за ручку двери справа, пригласил:

— Идите сюда.

Несколько ступеней вниз — и открылась картина еще более удивительная. Это был полуподвальный зал, уставленный какими-то диковинами, в темноте — пугающими. Серебровский включил свет. Ольга увидела невиданные конструкции: колеса, блоки, кожаные сиденья, на одном — темное пятно, как от масла. Один аппарат был увешан грузами и кожаными ремнями, которые тихонько покачивались, дребезжа металлическими креплениями. Знакомыми выглядели разве что непривычно маленькие гирьки, шведская стенка и резиновые эспандеры.

Оля, кашлянув, спросила:

— Что тут такое?

Серебровский любовно провел рукой по мягкой, хотя и пугающей на вид кушетке — точь-в-точь дыба, зачем-то снабженная кожаной подложкой:

— Это наследство хозяина, зал механотерапии. Удивительно, откуда он их изыскал? Это прекрасные аппараты для разработки мышц, восстановления подвижности суставов, укрепления мышц. То, что мы с вами делали руками, можно делать более эффективно. Потом расскажу, если пожелаете.

Вышли в коридор, прошли его — в небольшой арке шла вверх винтовая лестница. Тоже удивительной конструкции — она вилась себе штопором, а от нее отходили еще какие-то помещения. Как удалось все это многочисленное разместить так компактно? Даже удивительно. Впрочем, Кузнецов был мастер утрясать и созидать.

Дошли до последней площадки, Серебровский открыл дверь:

— А вот и мезонин. Я злоупотребил властью и занял самое красивое помещение.

«И я вас понимаю», — чуть не сказала Оля. Потому что просто нет слов, какая это была замечательная комната — под отдельной двускатной крышей, с балконом. Должно быть, она долго пустовала, не вывелся еще сладковатый, тяжелый запах старых книг, оставленных в запертой комнате.

Стол завален папками и бумагами, но видно, что в какой-то определенной системе. Тут же лежали папки с бумажными ярлыками: «ИПО»[6], «ЛФК», «Физиопроцедуры» и прочее.

Серебровский прошел к застекленной двери, открыл ее — в комнату ворвалась прохлада.

— Идите сюда, — позвал он, и Оля вышла на балкон.

Отсюда, как на ладони, было видно почти все внутри и почти все снаружи. За забором торчала Санькина голубятня в зарослях, открывался вид на заливные луга, отделявшие поселок от железной дороги, серебрились рельсы, стоял стеной лес по ту сторону.

— Люблю отсюда наблюдать, — сказал Наполеоныч.

— Понимаю, — призналась Оля, — тут красиво.

— Думается удобно, — уточнил он и указал в сторону от забора. — Да, забыл показать: вон там еще баня с бассейном.

— Да вы серьезно?

— Да, представьте себе. Небольшой, неглубокий, и как раз по нашим задачам. А вон там еще один корпус, — он указал на дом сбоку, в нем Оля угадала бывшую тихоновскую дачу, — там предполагается жилье для вожатых.

Оля зачарованно любовалась и опомнилась, лишь продрогнув до костей. И Наполеоныч тоже как будто очнулся, искренне расстроившись:

— Что ж я за эгоист. Вы устали и замерзли, а я тут с пейзажами. Садитесь, сейчас чай заварю.

— Тут один стул, — заметила Оля.

— Больше нет. — Он принялся хозяйничать, раскочегарил керосинку, поставил чайник, достал несколько кусков сахара и один стакан.

— А вы что же? — спросила Оля.

— Больше нет, — повторил Павел Ионович, уже улыбаясь. — То есть имеется, просто идти за ним неохота.

Он сыпанул в кружку какого-то чайного колдовства, потому что, когда влил кипяток, в кабинете запахло головокружительно.

— Мои таежные припасы, — пояснил Серебровский, — первое средство, чтобы согреться и успокоиться.

— Я не нервничаю.

— Тогда просто пейте.

Оля в самом деле озябла и с большим удовольствием отхлебывала горячий чай. Серебровский вынул пару сухарей.

— Вам нужно лишь слово сказать — я переговорю с руководством, будет решен вопрос с райкомом.

— Не надо.

— Вы не поняли. Никаких последствий не будет, никаких взысканий — я даю вам слово.

— Ничего не надо. Я с вами.

— Принято. Я ставлю вопрос о выплате вам ставки старшего воспитателя или что там по штатному расписанию.

— Не надо.

— Надо. Бесплатно вы работать не будете. И хватит об этом.

— Как скажете.

Серебровский одобрил:

— Вот-вот, это правильный ответ. Теперь следующий процедурный вопрос. Как вы одна пойдете домой, по темени?

Ольга смутилась: в самом деле, как? Наполеоныч продолжил, размышляя:

— И притом если пойду вас провожать — это тоже неловко. Пойдут толки, ваши родители, ваш…

Он замешкался, Ольга колко перебила:

— Неважно.

— Тогда нечего и гадать. Вам где удобнее лечь?

Ольга запаниковала:

— Что?!

Серебровский, не обращая внимания на ее смущения, копался в шкафу — оказалось, что книги в нем наверху, за стеклом, а внизу какие-то тряпочные припасы.

— Ага, вот, — он разогнулся, в руках держал свежайшее, колом торчащее от крахмала постельное белье, — устраивайтесь прямо тут.

Он закрыл дверь на балкон, Ольга попросила:

— Не надо!

Но он уже извлек из-за двери раскладушку, разложил ее, умело постелил белье, вдел — в одиночку! — в пододеяльник шерстяное одеяло.

— Спокойной ночи. — И прежде, чем Оля успела возразить, Серебровский, прихватив какую-то папку, вышел и закрыл за собой дверь. Было слышно, как он сбегает по винтовой лестнице.

Все стихло. Оля, пожав плечами, принялась раздеваться. Действительно, устала смертельно. Выдался такой ужасно длинный, нервный день, а ведь уже… сколько времени?

Часы стояли на столе, Ольга развернула их циферблатом к себе — упала какая-то рамка, приставленная к ним.