Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов Страница 21

– Да у вас, оказывается, не скандалы только, а настоящий притон. Вот чиновники сыскной полиции сделали обыск и целую кучу краденых вещей нашли у буфетчика. Что же это такое?

– Смею уверить вас, что меня это удивляет не меньше, чем вас! Я никогда от Митрича этого не ожидал.

Митрич стоял, опустив голову и как бы говоря: «Берите! Ваша взяла! Попался!»

– Да говори же: от кого ты принял на хранение?

– Это еще не известно, – перебил пристав, – на хранение, или купил он, или за выпитое взамен взял.

– На хранение, клянусь, на хранение, – произнес Митрич.

– Вам известно, – спросил один из полицейских, – какое побоище сегодня происходило у вас в заведении?

– Ничего не известно.

– То-то! Даже господину градоначальнику дали знать! Скандал на всю заставу.

Куликов опять гневно посмотрел на буфетчиков.

– Нельзя на день из дому отлучиться, – вздохнул он.

– Вам придется прекратить торговлю впредь до распоряжения господина градоначальника, – объявил пристав. – Дело осложнилось и приняло серьезный характер. Может быть, ваш «Красный кабачок» навсегда будет закрыт!

Куликов пожал плечами:

– Воля ваша. Лично моей вины тут нет! У меня оба буфетчика имеют законные доверенности и отвечают за все.

– Да, но ведь заведение все-таки ваше, и превращать его в притон воров и бродяг вы едва ли имеете право.

– Я не превращал. Напротив, я наблюдал за чистотой, аккуратностью и приличием! Это уж Митрич.

– Буфетчик сам по себе отвечает, а вы сами по себе. Его мы теперь же арестуем. А вы потрудитесь завтра утром пожаловать в участок для дополнительных объяснений.

– А теперь я свободен?

– Нет, мы попросим вас остаться до составления протокола и подписать его.

– Но меня ждут.

– Что делать! Вина не наша.

Протокол занял несколько часов времени и оказался объемом в четырнадцать листов писчей бумаги.

В протокол занесли подробную опись всех вещей и узлов, которые тут же были опечатаны и сданы на хранение в полицейский участок. Куликов просил, чтобы объяснения его и буфетчика были занесены в протокол, что пристав и исполнил. Покончив со всеми формальностями, пристав просил всех выйти из трактира и на замки дверей наложил сургучные печати.

XIX. Исповедь

Илья Ильич разослал гонцов во все стороны, но горничной не нашли. Очевидно, она ушла в город, но никому из прислуги ничего не сказала. Когда Елене Никитишне сказали, что горничная ушла неизвестно куда, она стала еще больше беспокоиться.

– Не могу, не могу, – кричала она, – нет больше моих сил.

– Голубушка, успокойся, – молил Илья Ильич.

– Пригласите ко мне священника, я ему все-все расскажу. Я не переживу этой ночи! Опять столько мучений, столько призраков…

Коркин послал за батюшкой. Седой, маститый пастырь с добрым лицом поспешил прийти и вошел в комнату больной. Он благословил ее и опустился на стул, рядом с кроватью. Елена Никитишна тихо плакала.

– Батюшка, – начала она, – примите меня с совестью, с церковью, с Богом… Лучше в Сибирь идти, чем переносить такие муки.

– Говори, дочь моя, что лежит у тебя на совести.

Елена Никитишна начала свою исповедь. Слабым, чуть слышным голосом она рассказала все то, что знают уже читатели. Пастырь с поникшей головой слушал и предлагал изредка вопросы.

Пастырь опустился на колени и помолился вместе с больной. Слова молитвы действовали на нее как целительный бальзам.

Когда священник кончил и стал прощаться, она почувствовала себя почти здоровой и позвала девушку помочь ей одеться.

Когда Илья Ильич увидел чудом выздоровевшую жену, он чуть не заплакал от радости.

– Постой, – остановила она его, – дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь, и радоваться тебе нечего. Я… Убийца! Завтра, быть может, я буду сидеть в тюрьме, и мы никогда, никогда больше не увидимся.

Она зарыдала и бросилась в объятия мужа. У Коркина мелькнула мысль, что жена сошла с ума.

– Успокойся, друг мой, ты пустое говоришь, ничего этого нет.

– Нет, нет, выслушай меня, и ты сам узнаешь.

Она опустилась на диван и несколько минут молчала. В ней происходила борьба. Наконец, собрав все свои силы, Елена Никитишна начала тихо, полушепотом, обрываясь на полуслове:

– Да, Илья, я – убийца. Слышишь – убийца. Я не душила и не рубила своего мужа. О! Нет, нет, но я попустила его убить. Я дала молчаливое согласие, я сделалась сообщницею.

Елена Никитишна смолкла. Коркин слушал ее с напряженным вниманием, и лицо его становилось все мрачнее. Сам того не замечая, он как будто перестал видеть в говорившей свою нежно любимую жену; перед ним была преступница, сообщница какого-то Макарки-душегуба, случайно попавшая в его дом. Ему казалось, что и он в том же положении, как первый муж этой женщины. Ее странное поведение за последние дни. Записка, которой она ему не показала. Постоянные заботливые вопросы о ее здоровье Куликова. Что все это значит?! Может быть, Куликов исполняет роль Серикова?! Может быть, они порешили уже отравить его медленным ядом?

Мысли эти вихрем неслись в голове Коркина, и росло его презрение к этой женщине; он выпустил ее руки из своих, инстинктивно отодвинулся и смотрел без всякого участия на ее страдания. Она была ему в эту минуту чужая.

Елена Никитишна очнулась:

– Вот видишь, Илья, ты признаешь меня убийцей! И ты меня обвиняешь! Ты не веришь мне, моей искренности! Я сваливаю вину на покойного. Я лгу! Я одна во всем виновата! Я сама, с помощью Макарки, умертвила мужа, чтобы получить свободу! О! Боже, Боже!!!

Коркин схватился за лоб, испугавшись своих мыслей и отгоняя вздорные подозрения.

– Глупости! Лена, ты мухи не способна убить, кто же поверит, что ты могла умертвить своего мужа? Не бредишь ли ты? Скажи, что все это плод твоей болезненной фантазии! Забудь все это!!

Елена Никитишна отрицательно покачала головой:

– Я не в бреду. Увы! Все, что я говорю, – истина. До сих пор я еще готова была верить в гибель моего мужа на «Свифте», но теперь… Теперь… Не может быть сомнения.

– Почему же теперь?! Что случилось теперь?!

Елена Никитишна помолчала.

– Вот почему…

И она подробно рассказала о своем разговоре с Куликовым в гостиной, о его требовании прийти к нему, о записке, которую получила от него, сказав, что это от портнихи. Коркин вскочил.

– Куликов?! Куликов?! Так вот почему он интересовался твоим здоровьем?! Подлец! А я-то… Я чуть не приревновал тебя к нему!! Нет, я ему этого не прощу. Я…

– Постой, Илья, не торопись! Ты, конечно, вправе не верить мне, ты должен исполнить мою последнюю волю!

– Дорогая Леночка, жена моя!

– Теперь только девять часов утра. Поезжай сегодня же к прокурору и расскажи ему