Капитан Мозарин и другие. До и после дела № 306 - Матвей Давидович Ройзман Страница 17

– Слушаюсь, товарищ полковник! – ответил Мозарин и повернулся к двери.

– Постойте! – остановил его Градов. – А почему вы молчите о записке в лиловом пакете? Или вы уже всё решили?

– Я подозреваю, что ее писал Румянцев, – ответил Мозарин. – Скоро будет готова экспертиза. Конечно, эта записка никак не вяжется со всеми нашими выводами.

– То есть вы считаете, что художник причастен к преступлению?

– По совести, улики против него – кроме записки – очень незначительны. Он ревновал Комарову, хотел увезти на Кавказ, иногда, отчаявшись, говорил, что покончит с собой.

– Ну, это громкие слова, и только слова… Да, улики мелкие и разрозненные, рассчитанные на простофиль.

– Кроме того, у Румянцева есть алиби. Известна каждая его минута в тот вечер. Хотя после «алиби» Комарова я буду сомневаться в любом алиби.

– Мой учитель полковник Аниканов утверждал: «Сомнение всегда помогает следователю», – сказал Градов, что-то быстро записывая в своем календарике. – Вам полезно запомнить одну истину, капитан: убивает тот, у кого есть на это причины. Но помните: и тот, кто способен убить!

Зазвонил телефон, Градов взял трубку. Говорил старик Мартынов с завода. Он узнал, что нашли Ольгу Комарову, и спрашивал, установили ли, кто лишил ее жизни. Градов твердо ответил, что преступник известен и с ним поступят так, как это требует закон.

– Ну хоть бы слово дочка кому-нибудь сказала! – с печалью проговорил старый рабочий. – Разве мы допустили бы ее до этого? Бедная наша Олюшка…

Положив трубку, полковник сообщил Мозарину, что утром звонил Комаров, разговаривал повышенным тоном и требовал, чтобы его приняли. Градов для виду записал номер телефона тренера и обещал его вызвать.

– Смотрел ваши письма и запросы о Комарове, – в заключение сказал полковник Мозарину. – К ним надо приложить фотографию тренера. Для военных учреждений это важно, а для родственников – тем более!

9

Старичок почерковед, сличив красно-синие линии в книжке и на записке, установил, что они тождественны по окраске и размеру. Микроскопическое исследование бумаги также показало их тождественность. Наконец, почерк на записке имеет ряд характерных признаков: слабое напряжение руки, извилистые нижние окончания штрихов, резко выраженную угловатость овалов. Теми же признаками отличался и почерк Румянцева.

Кроме того, сообщалось в заключении научно-технического отдела, на одном из чистых листов записной книжки художника эксперт Корнева, пользуясь лупой, обнаружила бесцветный вдавленный текст – «Пусть и Комаров поплачет», который оттиснулся от нажима карандашом в то время, как эти слова писались на верхней страничке. Этот текст она выявила особым фотографическим способом. При записной книжке находился химический фиолетовый карандаш, которым написали несколько строк. Эти строки и записку Корнева последовательно смачивала азотной, уксусной, серной кислотами и наблюдала одну и ту же реакцию. Химический состав карандаша Румянцева и автора записки совпадают.

Прочтя этот обличительный документ, Мозарин задумался: как мог художник, здравомыслящий человек, так открыто наводить на собственные следы? Может быть, он писал это в состоянии исступления? Или, что казалось невероятным, решил взять вину на себя? Но с какой стати? Это была тайна, которая требовала раскрытия. Иначе невозможно спокойно и уверенно продолжать следствие. Размышления капитана прервал телефонный звонок. Из бюро пропусков сообщили, что два раза приходил Румянцев и дважды Мозарин не отвечал на телефонный звонок. Сейчас гражданин Румянцев явился в третий раз.

Капитан велел его пропустить.

Румянцев очень изменился: он осунулся, под глазами синели круги, лицо обросло жесткой бородой.

– Вы по поводу записной книжки? – спросил Мозарин.

– Нет, она мне не нужна, – тихо ответил Румянцев.

– Скажите, пожалуйста, – продолжал капитан, – вы не писали на отдельном листке этой книжки фразу: «Пусть и Комаров поплачет»?

– «Пусть и Комаров поплачет»? – переспросил художник и наморщил лоб. – Ах да, писал. А почему вас это интересует?

– Будьте любезны раньше ответить на мой вопрос.

– Пожалуйста! Это было в первый месяц замужества Оли. Она ни на шаг не отходила от мужа, даже редко выходила из комнаты. Нечего и говорить, что делалось со мною. От ревности и обиды я озлобился, поглупел и… нарисовал злой рисунок: Оля в образе легкомысленной дамочки бежит в раскрытые объятия какого-то человека, а в сторонке, не видя этого, стоит Комаров. В эти дни я минутами ненавидел Ольгу, она казалась мне ветреной, легко меняющей дружбу. Ненавидел Комарова… На тумбочке лежала записная книжка. Я взял ее и во всю страницу написал эти слова, злорадствуя и мысленно желая, чтобы Ольга обманула Комарова. Теперь я сознаю, как это было глупо… и мелко… даже подло… Дайте-ка мне книжку! – Румянцев протянул руку.

– Погодите! – остановил его капитан. – Кто видел эту запись в вашей книжке?

– Думаю, никто. Я послал рисунок Оле, под которым позже написал: «Пусть и Комаров поплачет»!

– А кто, кроме Комаровой, видел ваш рисунок?

– Мужу она не показывала.

– Это вам точно известно?

– Ну конечно. Иначе Петр не промолчал бы. А вот тетка Оли видела шарж. Я помню, она еще встретила меня на улице и стала бранить: как я смел издеваться над чистой любовью ее племянницы!

– Кто заходил в вашу комнату, когда вас не было дома?

– Соседка, Анна Ильинична. Этой зимой и Комаров.

– А он-то почему заходил?

– Когда я жил с ним, еще до его женитьбы, мы сложились и купили комод. В своих ящиках он хранил спортивные вещи. После женитьбы он не унес их к себе, иногда заходил даже в мое отсутствие, чтобы взять из комода ту или иную вещь.

– Где находилась записная книжка?

– Она все время лежала в комоде. Я ею не пользовался. Она очень толстая. Ее неудобно носить в кармане.

– Я вынужден оставить записную книжку у себя, – сказал Мозарин. – Она приобщается к делу.

– Пожалуйста, – ответил Румянцев и тихо добавил: – Я сегодня видел Олю. У меня сердце разрывается, поверьте… Вам известно, кто этот… этот зверь?

– Да!

– И он сознался? – еще тише спросил Румянцев.

– Нет еще!

– Простите! – пробормотал художник, судорожно дернулся и еле слышно произнес: – Можно идти?

Мозарин подписал пропуск. Художник пошел, еле передвигая ноги, спохватился, что забыл шапку.

Взяв ее, он вторично сказал: «Простите!» – и вышел из комнаты.

Опять у Мозарина осталось то же впечатление, что и после первого допроса Румянцева: свидетель странно вел себя, может быть, утаивал важные для следствия показания. Капитан послал повестку тетке Ольги Комаровой, просил ее явиться завтра утром.

Мозарин пошел было в