Лагерь, который убивает - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 10

— Во мне изменила. Потому я надеялся на снисхождение, да… впрочем, вот рекомендации, характеристики. — Он потащил из внутреннего кармана пиджака разнообразные листки, какие-то без разрешения выкладывал на стол, какие-то протягивал, чуть ли не с мольбой.

Шор смотрела молча, уложив подбородок на сплетенные пальцы, — и Серебровский сник, повесил голову. «Надо же, седины не видать и волосы не поредели. Где он отсиживался все это время?» Маргарита потерла переносицу, заговорила, глядя в сторону:

— Бумаги могут подтвердить лишь то, что ты по-прежнему способен выставляться в лучшем виде.

— Не только выставляться.

— Заткнись.

Он подчинился. Она резко встала, отодвинув стул:

— Серебровский, ты интригами пробрался ко мне на кафедру, обойдя более достойных соискателей.

— Да, но потом вы меня хвалили.

— Повторяю: ты талантлив, — двусмысленно подтвердила она.

Маргарита подошла к окну, достала из кармана сигарету. Серебровский метнулся, выхватил зажигалку — красивую, черную с золотом, почему-то смешался, спрятал ее. Достал спички. Его пальцы, мелово-белые, идеальный инструмент хирурга, который всегда при себе, дрожали так, что женщина придержала их. Прикурив, Шор резко спросила:

— Что, так и осталось? Хронический?

— Да.

— Пьешь?

— Нет.

Маргарита, усмехнувшись, выпустила дым в сторону, продолжила:

— …И тебе показалось мало просто влезть на кафедру. Ты нацелился на наше семейство. Ты принялся очаровывать мою дочь.

— Маргарита Вильгельмовна…

— Девятнадцать лет.

— Я настаиваю на том, что не виноват. Но вы…

— Нет, не верю.

Серебровский проговорил тихо, упрямо:

— И все равно я не виноват. И это было до войны. Я воевал, попал в плен, бежал, потом оказался в лагере. Я не жалуюсь, но получил свое, полную шапку. А вы сейчас больно препарируете прежнего.

— Не смей мне указывать, что делать.

— Обо мне нынешнем вы ничего не знаете.

— Это-то и пугает.

— И штрафники исправляются.

— Штрафники не исправляются, они искупают вину кровью.

Серебровский вздохнул:

— Искупил ли — не знаю. Но я работал в лагерном лазарете, когда начался мор. «Ускоренная убыль» — так это проходило по отчетам, само собой, «невыясненного происхождения» — кому это интересно. Коновал умер одним из первых, я остался в единственном лице — и фельдшер, и медбрат, и патологоанатом.

— Какая обширная практика.

— Очень злая ирония, — мягко заметил Серебровский. — Но позвольте добавить: я и сам чуть не умер, ведь меня некому было выхаживать. Я гнил на сене под шинелькой и, знаете, думал о вас…

— Польщена.

— …о том, как вы рассказывали про умирающего Пирогова. Представьте, я умирал и записывал. Лихорадка жрет, ползет от пяток к сердцу, а у меня ни страха, ни мыслей, только чистое наблюдение. Вот вирус прокладывает дорожки по нейронам, как червяк по древесине. Вот один участок мозга отключается — и я перестал узнавать лица, вот другой — я забываю слова, вот третий — рука уже чужой предмет. Я почти разрушился — и все равно вернулся…

Маргарита прервала:

— Ошибаешься. Ты сдох и разложился, и давно.

— За что же вы так…

— За все. И за дочь. И за Настю. Ивлеву, помнишь такую?

Он уронил голову:

— Да. Вы правы, вы, несомненно, правы.

— Да, я права. Ведь это ты, ты подговорил ее опробовать твою чудо-сыворотку.

— Так я и себе ее ввел, — напомнил он, — ведь была необходима выборка, чтобы были данные о проводимости и у женщин…

Маргарита не выдержала:

— Заткнись! Ты стоишь передо мной, ждешь признания? Ты жив и здоров, только ручки трясутся, а она лежала в параличе до сорок второго! Бомба угодила в дом, мать скончалась от разрыва сердца, Настя — от голода.

— Я не знал.

— Золотая девочка, талантливей, умнее, честнее тебя — ее нет, а ты целехонький, жаждешь аплодисментов.

— Я жажду прощения. Я хочу работать и заслужить его… но все вздор. Так. — Он встряхнулся, заговорил уже по-иному: Я вас не убедил — и точка. Понимаю. Такое не прощают и не забывают. Теперь вот что: вы вправе подать докладную, меня отзовут. Взамен никого нет. И Знаменскому, который меня рекомендовал, не поздоровится — а ведь он для нашего дела весьма полезный человек. Толкач, извините, до мозга костей.

Хотелось одного — отхлестать по щекам так, чтобы заткнулся и не смел больше рта своего раскрывать. Но главврач Шор не дура. И Паша кто угодно, только не дурак. И не болтун. И потому она молчала.

— Никого не пришлют, — повторил Серебровский, — все, сказанное вами, — ваше субъективное ко мне отношение. Повторить этот монолог в управлении вы не сможете — вы и себя тем самым запятнаете. Я же был ваш аспирант.

Много всего горело на языке, лежало под сердцем, нарывало все эти годы. Но, во-первых, он был прав. Во-вторых, снова по коридору топали, а вот и заколотили в дверь:

— Маргарита Вильгельмовна, вы тут?

Сгоряча она ответила резко:

— Где ж еще! — но тотчас спросила: — Что случилось?

Старуха Лия из-за двери доложила:

— Ничего нового. С тем же.

— Состояние?

— Нестабильные.

Шор, открыв шкаф, бросила Серебровскому халат:

— Переодевайся и за мной.

«Посмотрим, не осталось ли что полезного от “того” Паши», — и она все-таки пропустила его вперед по коридору, точно давая фору.

Глава 8

Недели летели за неделями — да, именно так: летели, не проползали тяжелым, изматывающим мороком. По-прежнему не было помощи, не привезли на собаках через пролив чудо-сыворотку — но стараниями Знаменского не иссякали сульфидин, стрептоцид, глюкоза и прочее базовое. Не приходилось, как раньше, распределять скудные ресурсы стратегически: тому — последнюю ампулу кофеина, тому — стрептоцидную пыль в молоке, тому — универсальную аскорбинку для поднятия духа.

Справлялись. Побеждали. Не давали ни шанса победить обезвоживанию, неподвижности, пневмонии.

И да, Пашины руки — пусть сто раз трясущиеся, но умелые — появились вовремя. И сам он был абсолютно, бесспорно на своем месте. Кругом беготня, рвота, понос — а он спокойный, не выспавшийся, чистенький, невероятно надежный.

Не Паша, а Пал Ионыч. Наполеоныч, прозвала его Гладкова, по созвучию имени и отчества, а еще за привычку по-наполеоновски руки слагать. Но так-то никакому Бонапарту не снилось столь упорное, техничное, спокойное наступление. Он и сам продвигался по всем фронтам, и весьма тактично, незаметно организовывал и других. Причем медикам — в том числе практикантам — не говорил ни слова, только если спрашивали. Зато добровольные помощники — девчонки-комсомолки, пионерки — под его руководством успевали и полы намывать, и уже освоили элементарный массаж, проводили занятия по лечебной физкультуре.

Он и сам умел отлично выхаживать. Никуда не годные пальцы не дрожали, когда надо было выпаивать мальца с параличной глоткой, не коченели,