Искатель, 2007 № 12 - Журнал «Искатель» Страница 53

Произнес я это «умею» совершенно уверенно. Он в потолок уставился и говорит задумчиво, опять сам себе:

— Что-то не пойму я их. Зачем оставлять столько знаний, да еще и своими делиться? Ведь с нуля все должно начинаться, по идее.

— По какой идее? — спрашиваю. — По чьей идее?

Потап не ответил на мои вопросы. Походил по комнате, потом ко мне подошел и говорит:

— Парень ты не простой, я это даже без приложения руки увидел, сразу же, как ты вошел в эту комнату. В тебе потенциал большой заложен, может быть, не твой потенциал. Не из прежней твоей жизни сварганенный. Имплантированный. Не таращи глаза, вижу, что не понял. Поговорим с тобой позже, когда скрытый в тебе потенциал наружу начнет прорываться.

— А он начнет? — спрашиваю.

— Я, — отвечает, — в этом не сомневаюсь. Просто так в Мире ничего не происходит. Если в человеке заложено что-то, какой-то талант, скажем, то рано или поздно этот талант проявится.

— А во мне какой талант? — спрашиваю.

— Поживем — увидим… — задумчиво сказал Потап. — Да! Двадцать три года тебе. Это твой биологический возраст. А по местному летоисчислению, твой день рождения — второе июля второго года от сотворения Мира.

Поживем — увидим…

Пожили.

Никаких особых талантов я в себе долго обнаружить не мог. Не было их. Разве что поселковым Ботаником стал. Но разве ж это талант? Я своему таланту всех поселян научил. И атлас растений, что в окрестностях Потаповки растут, составил. Сначала в уме все по полочкам разложил, названия каждому лютику придумал. Названия сами собой на ум приходили. Может быть, это и есть ГЕНЕТИЧЕСКАЯ память? Может быть, я и раньше знал, как они называются? Знал, забыл, а тут вдруг вспомнил? А названия красивые! Ландыш, например. Черемуха. Бузина. Ива. Ветла. Осока. Молочай.

Потом, когда Кузьма изобрел бумагу, я все свои знания на бумаге изложил, и атлас в виде толстенной книги смастерил. Толстая книга получилась потому, что листы бумаги толстыми у Кузьмы получались, как блины из пшенично-травяной муки. Атлас я у себя хранил, но каждому поселянину он доступен был. Атлас мой стал первой книгой в Потаповке. Потом и другие появились, но сперва он. Поселяне его читали, многие возмущались:

— Какая же это черемуха? Я что, черемуху не знаю?

— А какая она, по-твоему? — спрашивал я.

Поселянин задумывался, растерянно вспомнить пытался, но вспомнить не мог. Махнув рукой, соглашался:

— А, пусть черемухой будет. Какая разница?

Действительно, какая? Никто не знал, как выглядит черемуха или другое растение, но постепенно выяснялось, что названия эти не я придумал. Кое-кто из поселян мои названия помнил. Но только названия.

Некоторые названия еще до меня возникли. Например — капуста. Или орех. Или пшеница. Пшеницу Потап придумал. Сам нашел за Лысым Пригорком несколько невзрачных стебельков и придумал ее для еды выращивать. Когда в Потаповку Людмила пришла, они вдвоем стали пшеницу выращивать. Потом еще помощники нашлись: кто из первых, кто из новоявленных. Работа на поле закипела. В конце четвертого года от сотворения Мира каждый поселянин, — и ребенок, и взрослый, — по осени получил по березовому туеску зерна. На будущий посев Потап оставил сотню туесков.

А кто орешник орешником окрестил, не знаю. Наверное, про орешник все знали. А может быть, это опять Потапа открытие. Он первым был, и умный очень. Потому и староста.

Потап за мной все три года приглядывал. Иной раз иду по поселку в сторону леса, я в лесу страсть как люблю гулять, чувствую — в спину мне кто-то смотрит. Поворачиваюсь — Потап. Взгляд недоверчивый, таким и остается, когда обернусь. Как-то не выдержал, спросил, прямо в лоб:

— Что во мне такого, что тебе покоя не дает? Что ты на меня так смотришь, как на врага?

— Сдается мне, — ответил Потап, нисколько не смутившись, — что тот потенциал, о котором я тебе в первую нашу встречу говорил, начал полегоньку наружу выбираться.

Я смутился. Откуда Потап узнал? Я никому ни звука. Что трезвонить, если еще сам ни в чем разобраться не успел?

— О чем это ты, Потап? — осведомился я и почувствовал, что уши у меня красные стали. А Потап меня насквозь видит и щадить не собирается.

— Я о твоих метаморфозах.

— О чем, о чем?..

— О превращениях. О мутациях. Об изменениях. Какое название тебе больше нравится? — Я молчу. — Ты в лес собрался? Пошли, покажешь, как ты это делаешь. Ну, что стоишь? Пошли.

Пошли так пошли. Я не уверен, что у меня это при посторонних получится. У меня это и тогда, когда я один, не всегда получается.

Но получилось.

Вошли мы в лес. Листва шелестит, я сразу понял: Лес меня-то принял, но то, что я чужого вместе с собой привел, ему не очень нравится. Не то чтобы он категорически против Потапа настроен, но опасается Лес, приглядывается к чужаку. Люди Лесу часто вред причиняют и сами об этом не догадываются. Ну что такого? Срубили молодую сосенку, значит, надо, в лесу деревьев много! Винить их за это нельзя, они ведь не знают, что Лес такой же живой организм, как и они. А договориться с Лесом, стать его союзником, люди не умеют.

Смотрит Лес на Потапа, листьями шелестит настороженно. Но постепенно успокаиваться стал, видит — нет в руках человека ни топора железного, ни пилы, ступает аккуратно, не безобразничает, кору со стволов не обдирает. Да и я рядом, на меня Лес надеется. Я, конечно, не всегда Лес защитить умею, но стараюсь, объясняю людям, какое дерево можно валить, какое лучше оставить. Это не я, это Лес решает. Я людям его желания передаю, пытаюсь на понятный для поселян язык слова Леса перевести. Иногда мне это удается.

Лес сговорчивый, с ним всегда договориться можно. Лес щедрый.

Вышли на опушку.

— Здесь, — говорю. — Попробую.

Вся полянка травой высокой поросла. На краю полянки — пенек. Могучее было дерево пять лет назад. Его первые новоявленные срубили, Потап и срубил, с Феофаном.

— Сядь. — Я на пенек указал. — Устраивайся поудобнее, представление начинается. Если получится, не пугайся. Я исчезну на время, потом снова появлюсь.

Вышел на середину опушки, лег на траву. Лежу. Хочу услышать голос Леса. Иногда он возникает сразу, иногда Лес безмолвствует. Но он всегда где-то рядом — в шелесте травы и листьев, в потрескивании пересохшей коры, в поскрипывании стволов. Эти шумы,