Искатель, 2007 № 12 - Журнал «Искатель» Страница 52

знает много чего, больше любого другого поселянина. Иной раз такие слова говорит, никто таких слов мудреных не слышал ранее. Этот Кудрявый Пригорок, говорит, КЛОНДАЙК своего рода. А что за КЛОНДАЙК? Его спрашивают — усмехается. ГЕНЕТИЧЕСКАЯ память, отвечает. Ну, память — понятно, а что такое ГЕНЕТИЧЕСКАЯ? Потап объяснял, и не раз, но только от этих объяснений еще больше непонятно становилось. Так и перестали спрашивать. Редко когда. А насчет КЛОНДАЙКА поняли — это место такое, где орехи есть. И не одни орехи, там, в КЛОНДАЙКЕ, много чего есть съедобного и полезного для хозяйства.

На Кудрявом Пригорке кроме орехов и другое было. Грибы, например. Грибы разные на Кудрявом росли — и те, что в земле, промеж деревьев, мягкие и пахучие, и те, что на ореховых стволах. Эти пожестче, их долго отваривать надо. Зато сушить их не нужно — нарезал, побросал, как есть, на чердак: доставай и вари, как супчика грибного захотел. Или жарехи. Правда, и суп и жареха теми же орехами отдают, но мы, поселяне, к ореховому духу привычные. Едим да нахваливаем.

Еще на Кудрявом пригорке ягоды разные произрастают. Название у них одно — ягода-кудряшка. Но цвета и вкуса разного. Есть сладкая и красная — красная кудряшка, есть желтая, кисловатая — желтая кудряшка. Есть голубая кудряшка, синяя, черная. Есть белая, но ее от ядовитой отличать нужно. Она, которая съедобная, вкуса необыкновенного, но не пахнет издали. У ядовитой на попке маленькое серое пятнышко, а у съедобной нет такого. Иногда пятнышко очень светлое, можно не заметить. И отравиться. Поэтому белую кудряшку мало кто собирает, боятся.

Я собираю. И ем. Чую, что ли, какую можно, а какую — нет. Да нет, не чую, просто знаю. У них отличие не только в пятнышке, у них и оттенок немного другой, и форма ягодок, и листики разные. Похожие, но разные. Вообще, что касается деревьев, трав разных, тут я дока, лучше любого другого поселянина в зелени этой разбираюсь. Орехи, ореховые деревья — они тоже разные. Поселяне говорят: орех, он и есть орех, какая в нем разность? А я на вкус могу сказать, какой орех, с какого дерева сорван. Потаи говорит, что я в прошлой жизни БОТАНИКОМ был. Что такое БОТАНИК, я не знаю, но Потапу верю. Потаи умный. Потому и староста.

Но я не только белую ядовитую кудряшку от белой съедобной отличить могу, не только про орехи все знаю. Я про любую травку-муравку сказать могу — ядовитая или в пищу пригодная. Вот тут-то, наверное, чутье работает. Рассмотрю стебелек или листочек со всех сторон, в пальцах помну, понюхаю. Щелк! Сработало что-то в голове. Знаю! Не верите, могу тут же на себе проверить. Я-то уверен. Я-то знаю: не помру. Знаю я также и то — бесполезна травка, растет себе и растет, или есть в ней толк особый. Бесполезных мало. В основном, каждая травка на человеческий организм какое-то действие оказывает. И ядовитая она не всегда и не для всех такая. Иногда может смерть вызвать, иногда воскресить или сил нужных добавить… Про бесполезную травку это я так, для простоты. Их, бесполезных, мысль у меня такая в последнее время все чаще и чаще приходит, нет вообще. И еще! Совсем недавно я стал понимать, что все растения — живые. У них не только строение свое и свой век — у них: у деревьев, травы, цветов, травки-муравки, душа есть. И чувства. Как у людей. И они нас понимают, а мы их — нет.

Меня поселяне Ботаником и прозвали. С легкой руки Потапа. Вообще-то мое имя Илья. Я с ним в Потаповку три года назад пришел. Появился на свет божий и сразу знал — имя мое Илья. Больше ничего о себе не знал. Да и сейчас не знаю. Никто в Мире о себе ничего не знает, кроме имени. Еще каждый умеет что-нибудь. Например, Феофан — он плотник и столяр. Знает все инструменты, которыми работать надо, — топор, пила, рубанок, много еще. Никита — кузнец. Он Феофану помог инструменты сделать по его рисункам. Благо, железа полно. Когда первые люди появились, оно было уже — посреди поляны валялось: листы стопкой, болванки россыпью рядом… Людмила в сельском хозяйстве разбирается и в кулинарии. Всех учит. Андрей — строитель. Все дома в Потаповке под его руководством возводились.

Феофан и Никита его главными помощниками были. Так каждый чего-то умеет. Учимся друг у дружки. Живем.

Потап, это человек особый. Он все знает. И не помаленьку, хорошо знает, в подробностях. Нет, пожалуй, ничего такого, что бы Потап не знал. Потому и старостой выбран.

Потаповке, а значит и всему Миру, пять лет. Шестой. Живут в поселке сто сорок семь человек. Из них только тридцать четыре ребенка, остальные — взрослые. Из детей девять малых, те, что в поселке родились, и двадцать пять — из капусты. Мужчин в Потаповке больше, чем женщин. Мужчин — семьдесят пять, женщин, стало быть, — тридцать восемь. Женщины все замужем. А мужики, которые холостые, ждут не дождутся, когда новоявленные потенциальные жены в Потаповку пожалуют. И я жду.

Я бы давно уже мог семейным быть, все-таки из пяти лет я в Миру три года. Старожил, можно сказать. Но не приглянулась мне ни одна из новоявленных, а так просто, чтобы было… это не по мне. Подожду.

Мне двадцать шесть лет. Этого я не знал, когда в Мир пришел. Возраст Потап определяет. Осматривает всего — язык, ногти, ладони, все остальное. В глаза долго смотрит. И говорит: тебе — двадцать два с половиной, тебе — двадцать лет и три месяца, тебе — тридцать ровно. Когда я в Потаповку пришел с Лаубы (я у самой воды появился, вернее, в самой воде, по колено), меня сразу к Потапу повели. Регистрироваться. Потап осмотр произвел, руки, ноги ощупал, ладонь свою долго над моей головой держал, еще дольше в глаза мне глядел.

— Ничего, — говорит наконец, — парень крепкий, без брака. Молодцы создатели, умеют работать с генным материалом. Но вот при чем здесь чуждая человеку логика?..

Но это он не мне говорил, сам с собой разговаривал. Я, конечно, ничего не понял. Так и сказал Потапу:

— Не понял?!

Он посмотрел мне в глаза еще раз, но по-другому, спрашивает:

— Что о себе знаешь?

— Илья, — говорю, — меня зовут. Больше ни хрена не знаю.

Спрашивает еще:

— Читать, писать умеешь?

Я задумался.

— Вроде бы умею, — говорю. А в голове у меня сразу весь