Няня из черного дома - Вон Чангён Страница 19

Я не могла понять, чем всем так нравятся плюшевые игрушки и лего, – наверное, потому, что гораздо больше любила воду и грязь. А еще, в отличие от своих сверстников, я никогда не мучила насекомых и животных. Сама не знаю почему. Может, потому, что я тогда еще не сформировалась? Или потому, что у меня не было четких внешних и внутренних границ?

Время от времени ночью мы всей семьей ходили гулять, и папа совал мне в руки карманный фонарик, который мы называли «Флэш»[15]. Он мне тоже очень нравился. Фонарик ярко освещал темноту ночной дороги, и однажды я даже начала желать, чтобы он смог достать до луны или звезд. После того как я узнала о концепции скорости света, я постоянно светила им в небо, но с функционалом «Флэша» так ничего и не добилась.

Мои сверстники просто фанатели от мультиков, а мне, если честно, было не особо интересно. Я по-прежнему считала, что вода и грязь гораздо более занимательны. Мультики по сравнению с водой, грязью и даже книгами были слишком идеальными, а еще от них нельзя было оторваться – обязательно необходимо смотреть до конца. Они не поддавались контролю: при просмотре тебя просто засасывало, и ты не мог ничего с этим сделать. Наверное, главная проблема в том, что их нельзя было остановить по собственному желанию.

А вот от книги можно было оторваться когда угодно. И от игр с водой. И от игр с землей.

4

Количество дополнительных занятий у моих одноклассников росло, и со стороны казалось, будто они находятся в вечной гонке со временем, ведь что странно: они даже в школе решали задания для репетиторов. А я все так же никуда дополнительно не ходила, даже шоу на английском не смотрела. Казалось, только у меня времени было в избытке.

Я стала реже бывать на детской площадке. Не знаю, просто стала больше проводить времени наедине с собой или с книгами. А книги я читала буквально везде и всюду. Изначально я специально пошла на детскую площадку и сдружилась с ребятами помладше, совсем малышами, собрала их вместе и стала читать им книжки. Если между ребятами случалась драка, я их разнимала; если приходил новенький, я помогала ему влиться в игру; если кто-то шкодил, я хорошенько его отчитывала. Но постепенно я сама стала реже там появляться, собиралось все больше незнакомых мне детей, и вскоре мне стало неуютно. С тех пор я начала просто проходить мимо.

А еще я перестала резвиться на улице в дождливые дни. Стала брать с собой зонт, поскольку больше не прельщало мочить книги. К тому же с водой играть можно было в общественной бане или, на худой конец, дома в ванной, что я и делала.

Наблюдать за детьми после школы я тоже прекратила. В какой-то момент это перестало вызывать во мне веселье. Хотя было бы правильнее сказать, что я веселье растеряла. В начальной школе мне нравилось то, как у детей разительно менялось лицо при виде родителей, а в средней – у всех детей, выходящих из школы, были абсолютно одинаковые угрюмые лица. Они постепенно превращались в людей, которые вынуждены таскаться в ненавистное им место.

В тот день я, как обычно, шла мимо детской площадки. Мой взгляд приковало существо, от которого отражался свет, я присмотрелась – это оказался человек. Мальчик, по всей видимости, только-только пошел в начальную школу; он был таким белым, что аж в глазах рябило, а волосы его буквально искрились золотом, отчего сияло и все его лицо. Я впервые увидела «белого» (кто бы мог подумать, что слово это будет настолько точным) человека и не могла оторвать от него глаз, как какая-то дикарка.

Я долгое время рассматривала его, сама того не замечая, как вдруг именно в этот момент мальчик повернул голову и наши взгляды встретились. Его зрачки даже не голубого, а замысловатого серо-зеленого цвета поглощали солнце и от этого светились еще ярче. Мальчик посмотрел на меня, а я была в таком восторге, что буквально утонула в его глазах.

Так мы какое-то время смотрели друг на друга. На деле не прошло и десяти секунд, но по ощущениям – несколько минут как не бывало. Потом я резко очнулась: осознав, что пялюсь на него слишком откровенно, и решив срочно предпринять что-нибудь, я закатила глаза, опустила нижнюю губу и повторила гримасу одного комедианта, которого как-то видела по телевизору. Мальчик тут же захихикал, и смех его напомнил шелест ветра в тростниковом поле.

Оказалось, что этот мальчик недавно переехал вместе с семьей в соседний дом. «Надо же, иностранцы и к нам забрались, – сказала я. – Волосы у него желтые, кожа – белоснежная, похож либо на ватную палочку, часть которой уже побывала в ухе, либо на пончик из клейкого риса с присыпкой, прожаренный лишь наполовину».

Услышав меня, папа поперхнулся водой. Мама тем временем похвалила мою остроумность, но предупредила, чтобы я не говорила так в присутствии людей. Папа заметил маме, что она когда-то вела себя так же, как и я, а мне – учащейся на третьем году средней школы – предложил, пока не поздно, организовать с мамой комедийный дуэт. Тут он как раз бросил взгляд на стикер на столе, весь исписанный пожеланиями для ночного перекуса, и, внимательно изучив меню, разразился диким хохотом. «Сразу видно, моя дочь!» – с довольным лицом заявил он, демонстрируя содержимое записки маме.

– Чухэ, расти скорее, чтобы выпить с папой винца.

Мама кивнула, выразив предположение, что во взрослом возрасте я с удовольствием буду пить вино.

5

Папа отлично умел свистеть. Иногда он даже выражал свои эмоции свистом, а не словами. Например, «ага» заменял на «фью!», а «нет» – на «фью-у?». Свистом он обозначал, нравится ему что-то или не нравится, им же выражал свои чувства, когда был подавлен или вымотан. Чтобы заявить о своем присутствии, он отбивал ритм ладонями и издавал особый звук.

Когда мама, папа и я делали что-то вместе, например складывали белье, ходили в ресторан или в магазин, папа постоянно напевал себе под нос и свистел. Я тоже начала повторять за ним с раннего детства и довольно неплохо научилась. На третьем году средней школы мне