Последняя табуретка - Дмитрий Андреевич Епифанов Страница 2

Тогда этот самый помощник со значением, но, заметьте, исключительно вежливо сообщает:

— Он вообще все эти дни будет занят и принять вас не сможет.

— Это, — спрашиваю, — как понимать? Начинаем помаленьку забюрокрачиваться? Помаленьку уходить от народа за клеенчатые двери?

И, не сводя с него глаз, начинаю медленно опускать руку во внутренний карман.

Он у меня всегда при себе, во внутреннем кармане. Я без него никуда не выхожу, потому что в нем великая сила. Когда он при мне, я за себя спокоен.

Помощник бросает на меня быстрый взгляд и бледнеет:

— Какой вы, право… Подождите минуточку, доложу.

Минуты через две возвращается:

— Проходите.

Управляющий хмурый, на меня не смотрит. Глядит в бумаги. Даже сесть не предлагает. Присаживаюсь сам.

— Слушаю, — говорит.

Я ему объясняю, что каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно. Другому — другое. Третьему — одно, другое и третье. И это правильно. Так же, говорю, и в газетах пишут… И выражаю свои просьбы.

— Не могу, — говорит и поднимает на меня глаза. — Вот так, не могу! Квартиру, вы получили, вполне достаточную. На курорт ездили, и двух месяцев нет как вернулись. Помощь вам уже оказывали, хотя вы в ней и не сильно нуждались. Стройматериалы зятю выделили, хотя и не полагалось.

Я разъясняю, что выделили одному зятю, а теперь надо другому.

— Все! Хватит. До свиданья, — и ладошкой по столу хлопает.

— Нет, не хватит, — говорю. — Вы, дорогой товарищ начальник, не имеете никакого полного права выгонять из своего кабинета служащего человека…

И медленно начинаю засовывать руку во внутренний карман.

Управляющий делает вид, будто углубляется в бумаги, и мою руку не замечает. Тогда я вытаскиваю из внутреннего кармана…

Думаете, револьвер? Ну что вы! Револьвер — чепуха, игрушка…

Блокнот!

На обложке синими чернилами вывел покрупнее, чтобы бросалось в глаза: «Для заметок в газету».

Кладу блокнот на стол и тихонько постукиваю ногтем по этим словам.

Управляющий на меня не смотрит, но лицо у него начинает покрываться бурыми пятнами. Значит, реагирует.

Он знаком с этим блокнотом, наш управляющий! Полгода назад у него в кабинете побывало по моим сигналам пять комиссий, а после, говорят, чуть не случился у него инфаркт…

— Вон, — говорит он шепотом, но со злостью. — Вон, вымогатель и шантажист! Прошло твое время, клеветник и пасквилянт!

И добавляет, что меня, дескать, достаточно все в городе узнали…

— Вы, — отвечаю (заметьте, очень спокойно), — не очень-то. Держите, — говорю, — ноги в тепле, а голову в прохладе, это помогает от нервных болезней. А за оскорбление ответите по всей строгости.

Делаю, конечно, беглые заметки в блокноте и иду в приемную. Но тут слышу: сзади окликает. Оборачиваюсь — стоит на пороге своего кабинета, рукой за сердце держится.

— Вернитесь, — говорит.

Вертаюсь. Хмурится:

— Пишите, — говорит, — заявление…

Пишу, конечно, потому что каждому человеку завсегда чего-нибудь надо. Одному — одно, другому — другое. И в газетах так же пишут…

СВИНЬЯ НА БЛЮДЕ

В райисполкоме мне сказали:

— А как же! Есть такие, что уже закончили. Вот «Новая заря». Колхоз, правда, небольшой. Но председатель — орел, хоть фамилия у него Курицын. Обещал убрать за десять дней. Сегодня десятый день, — и вот он, рапорт. Убрал. И хлеб засыпал в закрома. Теперь знай вози на элеватор. А главное, обратите внимание: работает в колхозе всего какой-нибудь месяц.

…Председатель и в самом деле был орел — огромный плечистый дядя в пиджаке и сапогах. Он не сидел за столом. Он возвышался над ним. Рядом вертелся человек в надвинутой на самый нос кепке с большим козырьком — его заместитель, правая рука.

— Очерк писать? — сказал председатель, вертя между пальцами толстый граненый карандаш. — Это можно.

— Василь Васильевич заслужил! — Торопливо молвил заместитель.

Председатель не возразил. Я хотел было внести ясность — сказать, что приехал писать, собственно, не о председателе, а о колхозе. Но орел меня опередил.

— Ну что ж, — привычно сказал он, — пиши. Родился я…

И биография у Василия Васильевича оказалась орлиная — руководил он во многих местах, и повсюду его посылали на укрепление. Правда, тут председателем пока формально не избрали: не было еще выборного собрания, потому что время такое — не до собраний. В райисполкоме сказали — немного погодя. Сначала надо проявить себя.

— И уже проявил! — снова заторопился заместитель.

А Курицын опять не возразил. Видимо, был согласен, что да, проявил.

Мне совсем уж неловко стало. Прошу:

— Вы бы о людях рассказали. О колхозниках.

— О людях? — Председатель искренне удивился. — А что о людях говорить? Люди как люди…

Тут «правая рука» наклонился к председательскому уху, что-то прошептал.

— Зачем это? — громко возразил Курицын. — У нас есть столовая. Если захочет товарищ покушать, пусть пойдет и на общих основаниях пообедает.

Я почувствовал себя так, будто мне уже пытались сунуть за пазуху жареного цыпленка.

— Я бы лучше в поле съездил.

— В поле? А что там делать, в поле? Все уже убрано.

— Как вам сказать… Интересно, знаете, побывать в поле, когда там шум работ умолк.

— Ну разве что интересно, — председатель поднялся. — Можно и съездить. Да, Сидоров, ты там насчет обеда говорил. Поди-ка, в самом деле, скажи, чтоб яичницу сделали. А то на общих основаниях, пожалуй… Все-таки товарищ из города.

— Товарищ Курицын, вы меня, честное слово…

— Ничего-ничего, товарищ корреспондент, поехали. Поехали…

…Как это получилось, не поняли ни я, ни председатель: выскочив из-за леска, наша машина оказалась прямо около двух комбайнов. Комбайны стояли, комбайнеры лежали, а перед нами расстилался нетронутый массив созревшей пшеницы.

— Его что ж, позавчера не скосили? — строго спросил орел у своего заместителя. — Его же должны были скосить. Он и в сводку пошел.

— Сломались, видать, позавчера… — сделал предположение «правая рука». Говорил этот человек удивительно быстро.

Тут они немного поотстали, и у них состоялось небольшое производственное совещание. На приглушенных тонах. Сначала слышался невнятный шепот заместителя, потом внятный полубас председателя:

— Ладно, пусть поймают и зажарят двух петухов. Только живо.

И «газик» с заместителем помчался в деревню.

В ходе непринужденной беседы комбайнеров с председателем (была она настолько непринужденной, что опубликовать ее стенограмму было бы затруднительно) выяснилось, что за мостом не скошен еще один такой же массив. А в Ганькиной пади — даже чуть поболе. И если все это сложить, то как раз выйдет, что половина хлеба еще не убрана. А комбайны вторые сутки стоят. Комбайнеры вторые сутки ждут машину с запчастями. Ту самую, что единственная в колхозе на ходу. Они ждут, а на ней заместителева теща вчера уехала на базар…