Жестокий никах: моя сестра заняла мое место - Мила Реброва Страница 9

Глава 9

В тот вечер я сама позвонила маме.

Стояла у окна, держала телефон обеими руками и старалась не расплакаться прямо в трубку. Мне было стыдно, больно и страшно одновременно, но я всё ещё верила, что родители — это моя опора. Что они приедут и остановят этот абсурд.

— Мам, — сказала я тихо. — Приезжайте завтра утром. Ты и папа. Нам нужно поговорить. Это срочно.

Она не стала расспрашивать. Не удивилась. Просто ответила спокойно:

— Хорошо. Будем.

Этот спокойный тон должен был меня насторожить, но тогда я цеплялась за надежду.

Утром мы собрались в гостиной.

Я сидела на диване, с прямой спиной, будто пыталась удержать себя в руках. Рамзан стоял у окна, скрестив руки на груди. Ада — рядом с ним, спокойная, собранная, словно это не разговор о разрушенной семье, а обычный бытовой вопрос. Мама села напротив меня, отец остался стоять, опираясь на спинку кресла.

— Ну, — сказала мама, — что у вас произошло?

Я глубоко вдохнула.

— Мам… — голос сразу дрогнул. — Рамзан сошёл с ума. Он сказал, что хочет взять Аду второй женой. Мою сестру. Ты понимаешь, что это значит?

Я смотрела на неё и ждала — возмущения, шока, хотя бы удивления.

Но мама лишь пожала плечами.

— Ну и что? — произнесла она спокойно, равнодушно, словно речь шла не обо мне. — Он мужчина. И он имеет право взять вторую жену. Ты что, не знала, за кого выходила замуж?

Я не сразу смогла ответить от шока.

— Ты сейчас серьёзно? — прошептала я. — Мам, он хочет взять в жену свою свояченицу! Ты понимаешь вообще, о чём говоришь?

Отец резко поднял голову.

— Прекрати истерику, — жёстко сказал он. — Ты не девочка. Веди себя нормально.

Я вцепилась пальцами в край дивана.

— Это не истерика, — сказала я глухо. — Это запрет. Это харам. Нельзя жениться на сестре жены. Ни один имам их не поженит. Это прямой запрет, вы это знаете.

Я повернулась к Рамзану.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросила я. — Даже если ты хочешь взять вторую жену, ты не можешь взять Аду. Это грех. Это запрещено.

Мама усмехнулась.

— Не тебе решать, что грех, а что нет. Разберутся.

— С кем разберутся? — я поднялась с дивана. — С каким имамом? Ни один имам не заключит никах зятя со свояченицей. Это не обсуждается!

— Если нельзя взять второй женой, — спокойно сказала мама, глядя мне прямо в глаза, — значит, он разведётся с тобой и возьмёт её первой. В чём проблема?

У меня перехватило дыхание.

— Ты вообще слышишь себя? — прошептала я. — Я чуть инвалидом не осталась, рожая ему сына. Я месяцами не вставала. Я еле выжила.

— Ну родила же, — холодно ответила мама. — Спасибо и на этом. Но ты же сама понимаешь — ему ещё дети нужны. А если ты больше не сможешь? Если с тобой снова что‑то случится? Мужчина не обязан рисковать своим будущим из-за слабости женщины.

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

— То есть вы уже решили, что я не полноценная женщина? — спросила я тихо.

Отец кивнул.

— Реальность такая. Либо ты терпишь и живёшь тихо, либо уходишь. Ребёнок останется с отцом.

Я посмотрела на них всех — на родителей, на мужа, на сестру — и вдруг ясно поняла: этот разговор был формальностью. Решение приняли без меня.

Для всех них я здесь была лишней. Обузой, которую терпят из жалости, пока она лежит тихо и не мешает. Женщиной, чья ценность закончилась в тот момент, когда её тело дало сбой и не справилось так, с поставленной задачей.

Я посмотрела на маму. Она сидела ровно, спокойно, будто говорила не о моей жизни, а о какой-то бытовой мелочи. В её взгляде не было боли за меня, только усталое раздражение, как от человека, который постоянно создаёт проблемы.

Отец даже не смотрел в мою сторону. Для него всё было решено заранее, и спорить он не собирался.

Ада стояла рядом с Рамзаном. Не прижималась, не держала его за руку, но расстояние между ними было таким коротким, что я физически ощущала — там было моё место, и его уже заняли. Она смотрела на меня спокойно, без торжества, без злобы. Хуже — с уверенностью человека, который знает, что выиграл.

Я перевела взгляд на Рамзана.

— Ты хоть что‑нибудь скажешь? — спросила я тихо.

Он вздохнул, будто я его утомляла.

— Всё уже сказано, — ответил он. — Я не вижу смысла повторяться.

— То есть… — я медленно выдохнула, стараясь держать голос ровным. — Моё мнение здесь вообще никого не интересует?

— А какое у тебя сейчас мнение? — холодно спросила мама. — Ты даже сама толком не знаешь, чего хочешь. Сегодня одно, завтра другое. Мы думаем о будущем. О реальном будущем, а не о твоих эмоциях.

— Моё будущее вас не интересует, — сказала я. — Вас интересует только удобство.

— Хватит драматизировать, — отрезал отец. — Ты не первая и не последняя женщина, с которой так поступают. Смирись и живи дальше.

Живи дальше.

Как?

С кем?

В каком качестве?

Но этих вопросов я уже не задала. Потому что по их лицам было ясно — ответы им не нужны.

Я развернулась и пошла к выходу из гостиной. Никто меня не остановил. Никто не окликнул. За спиной не прозвучало ни моего имени, ни слова сожаления.

Я шла по коридору и впервые остро ощутила, насколько этот дом стал мне чужим. Стены, в которых я жила столько лет, теперь словно отталкивали меня. Здесь больше не было места для меня — не как для жены, не как для женщины, не как для человека.

Я вошла в спальню и сразу подошла к кроватке. Сын спал, тихо сопел, сжав кулачки. Я наклонилась к нему, провела пальцем по его щеке и почувствовала, как внутри снова что‑то сжалось — но уже иначе.

— Вот ради кого я здесь вообще была нужна, — прошептала я себе. — Только ради тебя.

Я осторожно взяла его на руки, прижала к груди, закрыла глаза. Его тепло, его дыхание были единственным доказательством того, что я ещё