Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли Страница 55

лишь одно преимущество: он позволяет преступницам добиться своего без особых усилий; обиженный муж остается за бортом, в одиночестве, осмеянный теми, кто причинил ему зло. Не сомневаюсь, это замечательное решение, но меня бы оно не устроило. Chacun a son gout![38] Хотел бы я знать, действительно ли разведенные мужчины удовлетворяются полученным результатом, пошло ли им на пользу все то количество бюрократической канители и бумажной волокиты, затеянной якобы ради их блага, и действительно ли им полегчало после развода. К примеру, доволен ли обманутый муж, что избавился от своей неверной жены, бросив ее (в полном соответствии с буквой закона) в объятия своего соперника? Позвольте мне усомниться в этом! Однажды я слышал о странном случае в Англии. Мужчина, вращавшийся в хорошем обществе, не просто заподозрил свою жену в супружеской неверности, но получил весомые доказательства и развелся с ней – закон признал ее виновной. Несколько лет спустя, будучи свободным, он снова встретил ее, влюбился еще раз и женился на ней вторично. Вполне естественно, она была в восторге оттого, что он выставил себя таким дураком, поскольку отныне, что бы ей ни вздумалось вытворять, муж, даже будучи трижды прав, уже не мог никому пожаловаться, не рискуя сделаться посмешищем. Так что теперь количество и «ассортимент» ее кавалеров печально известны в том социальном кругу, в котором она вращается, в то время как он, бедняга, поневоле лишен дара речи и не смеет высказывать свое неодобрение. Не найти в мире более жалкого существа, чем такой человек – втайне осмеиваемый своими собратьями, он занимает положение едва ли не худшее, чем раб, прикованный к своей галере, в то время как в своих собственных глазах он уже пал так низко, что даже наедине с собой не решается измерить всю глубину той бездны, в которую пал. Кто-то может возразить, будто бы развод налагает на обоих бывших супругов клеймо позора. Возможно, когда-то давно так и было, но в наши дни «высший свет» стал чересчур снисходительным. Разведенные женщины занимают достойное положение в самых лучших и блестящих кругах, и, что самое странное, их, как правило, балуют, даже жалеют.

«Ах, бедняжка! – восклицает общество, поднося к глазам театральный бинокль, чтобы с восхищением рассмотреть прекрасную героиню последнего аристократического скандала. – Ее благоверный был таким грубияном! Неудивительно, что ей пришелся по нраву другой – душка лорд такой-то! Конечно, это неправильно с ее стороны, но она так молода! Ее выдали замуж в шестнадцать лет – совсем ребенком! Откуда ей было знать, чего она хочет!» При этом упомянутый муж, которому перемывают косточки, может быть лучшим, достойнейшим из мужчин – кем угодно, только не «грубияном», – но он всегда каким-то образом фигурирует именно в этом качестве и не вызывает сочувствия. И, кстати, весьма примечательно, что все красивые, популярные или пользующиеся скандальной славой женщины «выходили замуж в шестнадцать лет». Как это происходит? Я еще понимаю страны с южным климатом, где девушки созревают к шестнадцати и успевают состариться к тридцати годам; но никак не могу взять в толк, почему ровно то же самое происходит в Англии, где шестнадцатилетняя «мисс» выглядит как на редкость невзрачная и худосочная дурочка, начисто лишенная «прелестей», которыми можно было бы «очаровывать», чьи разговоры всегда скучны, бессодержательны и доводят до полного исступления любого, кто их вынужден слушать. А между тем эти свадьбы, сыгранные в шестнадцать лет, – единственное объяснение, которое могут дать резвые английские матроны тому, что у них такие пугающе плодовитые семьи с кучей долговязых отпрысков обоего пола. И все те же ранние браки вполне правдоподобно объясняют их наклонность к чрезмерному употреблению косметики и частой окраске волос. Будучи столь юными (как нас торжественно уверяют), они почему-то стремятся выглядеть еще моложе. Вот и прекрасно! Если мужчины не могут распознать столь тонкий обман, им остается пенять на самих себя. Что касается меня, я верю в старую-престарую и, на первый взгляд, нелепую легенду о грехе Адама и Евы и последовавшем за ним проклятии. То самое проклятие, наложенное на мужчину, неизбежно исполняется и по сей день. Бог сказал: «ЗА ТО, ЧТО (обратите внимание: «ЗА ТО, ЧТО») ты послушал голоса жены твоей (или вообще любой ЖЕНЩИНЫ, кем бы она ни была) и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него (дерево или плод – это зло, которое ИЗНАЧАЛЬНО было предложено женщине), проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей!» Истинная правда! Проклятие падет на всякого, кто слишком доверяется женщине, горе всякому, кто поддастся на ведьминские уловки. Что толку от жалких отговорок в духе древней сказки: «Змей обольстил меня, и я ела!» Не нужно было слушать, тогда и не обольстил бы. Слабость, вероломство заключались в ней самой и заключаются по сей день. Их горечью пропитан весь мир. Женщина искушает – мужчина уступает, и тогда врата Эдема – райского состояния, когда совесть чиста, а душа ничем не запятнана – закрываются перед обоими. Испокон веков небесное обличение, словно эхо далеких раскатов грома в темных тучах, отзывается над поколениями людскими, сменяющими друг друга; испокон веков мы бессознательно сгибаемся под его бременем, совершая свой жизненный путь, пока боль не истомит наше сердце и разум, и тогда возжаждут они конца всего этого, который есть смерть – непостижимая тишина и тьма, думая о которых мы порой содрогаемся, смутно гадая: ждет ли нас что-нибудь хуже жизни?

Глава 19

После смерти Стеллы минуло более десяти дней. Ее мать возложила на меня все хлопоты о похоронах, сказавшись «чересчур нездоровой, чтобы чем-либо заниматься». Сказать по правде, я был рад удовлетворить ее просьбу, поскольку это дало мне возможность избрать место погребения. Невыносимо было даже подумать о том, что маленькое, взлелеянное моими заботами тельце будет предаваться тлению в фамильном склепе Романи – в той злополучной усыпальнице, где я сам пережил столько ужасов. Поэтому, заверив всех, кого это могло касаться, что действую по распоряжению графини, я отыскал чудесное место на открытом участке кладбища, неподалеку от того дерева, на ветвях которого разливался трелями соловей, чье пение я услышал в час величайших страданий. Здесь я нежно устроил мою крошку на последний покой в теплом чреве прогретой солнцем земли-матери, потом густо обсадил могилку сладко благоухающими фиалками и первоцветами, а на простом кресте из белого мрамора приказал выгравировать слова «Una Stella svanita» («Исчезнувшая звезда») и чуть ниже – имена родителей,