Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли Страница 53

Ее слова оборвал резкий приступ боли, скрутивший все тело. Девочка начала задыхаться, хватая ртом воздух. Мы с Ассунтой бережно приподняли ее, обложив подушками. Мало-помалу агония отступила, но личико дочери оставалось бледным и напряженным, а на лбу проступили тяжелые капли пота.

Мне очень хотелось успокоить ее.

– Дорогая, не нужно тебе сейчас разговаривать, – прошептал я умоляющим тоном. – Постарайся лежать тихо-тихо, тогда твое бедное горлышко будет меньше болеть.

Она печально смотрела на меня минуту-другую. А потом еле слышно сказала:

– Тогда поцелуй меня, и я буду вести себя хорошо.

Я нежно поцеловал ее, и она закрыла глаза. Прошло десять, двадцать, тридцать минут – дочка больше не шевелилась. По истечении этого времени в комнату вошел вернувшийся доктор. Он взглянул на Стеллу, бросил на меня предостерегающий взгляд и остался тихо стоять возле детской кроватки.

Внезапно дочка проснулась и одарила нас троих улыбкой небесного ангела.

– Больно тебе, дорогая? – тихо спросил я.

– Нет! – ответила она тоненьким голоском, таким слабым и далеким, что мы затаили дыхание, прислушиваясь к нему. – Я уже совершенно поправилась. Пусть Ассунта снова оденет меня в то белое платьице, раз папа пришел. Я знала, что он вернется!

И она обратила на меня ясный взгляд, исполненный глубокого понимания.

– Уже мутится рассудок, – сокрушенно произнес доктор вполголоса. – Еще немного, и все будет кончено.

Стелла его не расслышала; она повернулась на подушках и, уютно устроившись в моих объятиях, спросила почти неразборчивым шепотом:

– Ты ведь ушел не потому, что я плохо себя вела, правда, папа?

– Конечно, нет, дорогая! – ответил я, зарывшись лицом в ее кудри.

– А почему у тебя на лице эти страшные черные штуки? – спросила дочка самым слабым и жалобным голоском, какой только можно вообразить, настолько слабым, что даже я едва расслышал ее слова. – Тебя кто-то поранил? Покажи мне твои глаза!

Я замешкался. Это было опасно, но как отказать ребенку в последнем желании? Я огляделся. Доктор смотрел куда-то в сторону, Ассунта стояла на коленях, уткнувшись лицом в одеяло, и возносила молитвы святым. Тогда, не тратя времени, я поспешил сдвинуть очки на нос и посмотрел поверх них на свою малышку. Она тихонько вскрикнула от восторга:

– Папа! Папа! – и потянулась ручонками к моему лицу, но вдруг по всему ее крошечному телу пробежала ужасная дрожь.

Доктор шагнул к постели (я торопливо поправил очки), и мы оба с тревогой склонились над страдающей девочкой. Ее личико побелело, стало мертвенно-бледным. Она сделала еще одну попытку заговорить, но тут ее прекрасные глаза закатились и неподвижно застыли, она вздохнула – и снова упала мне на плечо, умирая… Нет, уже мертвая! Моя бедная малышка! Горестные рыдания застряли у меня в горле; я крепко сжал в объятиях безжизненное невесомое тело, и горючие слезы хлынули из глаз обильным потоком. В комнате надолго воцарилась тишина – глубокая, исполненная благоговения, в то время как Ангел Смерти бесшумно влетел к нам и удалился, забрав мою белоснежную розочку в свои вечно блаженные райские кущи.

Глава 18

На какое-то время я совершенно ушел в себя; деликатный голос доктора, слегка дрожащий от пережитых тревог, вывел меня из горестного оцепенения.

– Месье, я должен просить вас уйти. Бедное дитя! Болезнь над ней больше не властна. Знаете, эта ее фантазия об отце, роль которого вы сыграли, была прекрасным случаем самообмана. Иллюзия, озарившая счастьем последние минуты ребенка… Прошу вас, пойдемте со мной – я вижу, вы испытали сильное потрясение.

Я благоговейно уложил хрупкое тело на еще теплые подушки, нежно погладил ее льняные локоны, своей рукой закрыл темные, устремленные вверх глаза, поцеловал восковые щеки и губы и молитвенно сложил крошечные ручки. На мертвом детском лице застыла взрослая улыбка, отражавшая высшую мудрость и нежность, величественная в своей простоте. Ассунта встала с колен и положила на грудь малышки свое распятие. Слезы текли по увядшему, изможденному страданиями лицу. Утирая их углом передника, старая няня дрогнувшим голосом произнесла:

– Нужно сказать обо всем мадам.

Доктор нахмурил брови. Очевидно, он был истинным британцем, решительным в своих взглядах и достаточно откровенным, чтобы открыто их высказывать.

– Да, – коротко ответил он. – Эта мадам, как вы ее называете, должна была находиться здесь, среди нас.

– Наш маленький ангелочек, наша крошка ни разу о ней не спросила, – проворчала Ассунта.

– Да, верно, – ответил он.

И снова наступила тишина. Мы трое обступили маленькую кроватку, глядя на опустевший ларец, из которого исчезла главная драгоценность – дивная жемчужина невинного детства, отныне ставшая, согласно прекрасному древнему поверью, украшением праздничных одеяний Мадонны, предназначенных для ее величественных шествий по небесам. К самой глубокой скорби, переполнявшей в этот час мое сердце, тайно примешивалось чувство мрачного удовлетворения. Я не чувствовал, что потерял свою дочь – скорее наоборот, лишь теперь обрел ее по-настоящему, только для себя одного. Казалось, после смерти она стала мне стократ ближе, чем прежде. Кто мог предсказать, как сложилась бы ее дальнейшая жизнь? Однажды она бы выросла и превратилась в женщину – что тогда? Какова обычная судьба, выпадающая на долю даже лучшей из них? Печали, боль, мелочные тревоги, неутоленные желания, недостижимые цели, разочарование в собственной несовершенной жизни, скованной строгими рамками – нет, кто бы ни пытался убедить человечество в обратном, а все же неполноценность женщины по сравнению с мужчиной, ее телесные немощи, неспособность совершить что-нибудь великое на благо мира, в котором она живет, всегда будет в той или иной степени делать ее предметом жалости. В лучшем случае представительница слабого пола всецело зависит от нежности, поддержки и рыцарского заступничества со стороны своего господина, а в худшем она получает то, чего и заслуживает, – безжалостное пренебрежение и презрение без границ. Моя дорогая Стелла счастливо избежала всех этих опасностей и скорбей. Я чувствовал, что даже рад этому, наблюдая, как Ассунта плотно прикрывает оконные ставни, подавая знак посторонним прохожим, что дом посетила смерть. По знаку доктора я последовал за ним из комнаты. Спускаясь по лестнице, он резко обернулся ко мне и спросил:

– Вы сами расскажете обо всем графине?

– Прошу простить, – отказался я, – но у меня решительно нет настроения для еще одной сцены.

– Полагаете, она способна устроить сцену? – спросил он, удивленно приподняв брови. – Хотя, пожалуй, вы правы! Это превосходная актриса.

К этому времени мы уже спустились по лестнице.

– Да, внешность у нее счастливая, – уклончиво отозвался я.

– О, не спорю! В этом нет сомнения! – Тут доктор как-то странно нахмурился. – Но лично я предпочту любое уродство такой красоте.

С этими словами он