Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли Страница 51

Его глаза восторженно засверкали. Он был чрезвычайно польщен и обрадован.

– Вы необычайно добры ко мне, граф! – воскликнул он со всей искренностью. – Мне до конца своих дней с вами не расплатиться!

– Когда-нибудь я непременно потребую доказательств вашей благодарности, – ответил я. – А теперь не лучше ли вам пойти собирать чемоданы? Ведь завтрашний день уже на пороге. Я приду проводить вас утром.

Приняв эти слова как очередное проявление моей дружеской привязанности, он удалился. В тот день я его больше не видел; нетрудно было догадаться, где этот негодяй провел время! С моей женой, разумеется! Без сомнения, взяв с нее все возможные священные клятвы (какие мог вспомнить или придумать сам) оставаться верной ему одному – видимо, несколько более «верной», чем это было со мной. Мысленным взором я видел, как предатель сжимает ее в объятиях, страстно целует, умоляя думать о нем день и ночь до тех пор, пока он не вернется к ее упоительным ласкам! Холодная усмешка скользнула по моим губам: живописная картина, что и говорить. Да, Гвидо! Целуй ее, ласкай сколько вздумается; все это – в последний раз! Никогда больше ее чарующий взгляд не обратится к тебе ни со страхом, ни с благосклонностью. Твоим ревнивым рукам больше никогда не обвить это прекрасное тело. Никогда твои поцелуи не опалят нежный изгиб ее губ. Никогда, никогда! Твой блистательный день подошел к закату – лови последние мгновения греховного блаженства… Отдайся же им в полной мере! Выпей сладостное вино до последней капли – моя рука в эту ночь не отнимет кубка! Предатель, лжец, лицемер! Спеши вкусить счастье, пока твое время не вышло. Но затвори поплотнее дверь, не оскорбляй чистые взоры невинных звезд гнусным зрелищем ваших порочных восторгов! Пусть одни лишь благоухающие светильники проливают мягчайший искусственный свет на всю ту лучезарную красоту, которая совратила твою чувственную душу и на которую тебе нынче позволено бросить прощальный взгляд! И пусть звучит музыка – волшебная музыка ее голоса, шепчущего тебе на ухо колдовскую ложь: «Я твоя навсегда». Ты должен поверить ей, Гвидо, как верил я. А когда в самом деле поверишь – прощайся с ней, только никуда не спеши. Прощайся, растягивая мгновения и расточая ласки. Ведь вы расстаетесь навеки!

Глава 17

На следующее утро я сдержал свое обещание и пришел на вокзал проводить Феррари. Он выглядел бледным и изможденным, хотя, увидев меня, несколько приободрился. Против обыкновения, он был раздражителен – сварливо бранился с носильщиками по поводу багажа, упирался из-за каждого пустяка и назойливо спорил с ними, словно вздорная старуха, тугая на ухо. Его взвинченные нервы, очевидно, были на пределе, и я испытал облегчение, когда он наконец-то вошел в свое купе. Заметив, что Феррари держит в руке книгу в желтой бумажной обложке, я полюбопытствовал:

– Что-нибудь интересное?

– Честно говоря, понятия не имею, – отозвался он равнодушно. – Только что купил, чтобы полистать в дороге. Очередная вещица Виктора Гюго.

И он показал мне титульный лист.

– «Последний день приговоренного к смерти», – прочитал я вслух, очень тщательно выговаривая слова. – А что, занимательно! Отличный выбор вы сделали. Очень увлекательное произведение!

Поезд вот-вот собирался тронуться, когда Феррари высунулся из окна вагона и знаком подозвал меня подойти поближе.

– Помните! – шепнул он напоследок. – Я вверяю Нину вашим заботам!

– Ни о чем не беспокойтесь! – ответил я. – Сделаю все, что в моих силах, чтобы заменить вас!

Он крепко сжал мою руку. Его бескровные губы дрогнули, изогнувшись в тревожной улыбке. Это были последние слова, которыми мы обменялись. Поезд издал предупредительный гудок и тронулся с места, а через минуту скрылся из вида. Я остался один, совершенно один, и у меня были развязаны руки. Теперь я мог делать со своей женой все, что мне заблагорассудится! Мог бы даже убить ее, если бы захотел, и никто не остановил бы меня. Мог, например, навестить ее в тот же вечер, объявить о себе всю правду, бросить ей в лицо обвинение в супружеской неверности и вонзить нож в сердце!

Любой итальянский суд присяжных отыскал бы в этом деле «смягчающие обстоятельства». С другой стороны, почему? Почему я должен идти под суд как убийца, пусть даже из самых правильных побуждений? Нет! Мой замысел с самого начала отличался безупречностью, оставалось только придерживаться его и, запасшись терпением, осуществлять, хотя именно терпение мое было уже на исходе. Предаваясь всем этим размышлениям, я шагал от вокзала домой – и вдруг, к своему изумлению, увидел перед собой Винченцо. Тот буквально налетел на меня, едва не сбил с ног. Запыхавшись от быстрой ходьбы, камердинер подал мне от Нины записку с пометкой «Срочно». Внутри торопливым почерком жены были написаны следующие слова: «Пожалуйста, приезжайте немедленно. Стелла очень больна и хочет видеть вас».

– Кто это принес? – спросил я, ускоряя шаг и подавая знак Винченцо держаться рядом со мной.

– Старик Джакомо, ваше сиятельство. Он обливался слезами, чуть ли не волосы на себе рвал. Сказал, что у маленькой donzella начался жар в горле – я думаю, он имеет в виду дифтерию. Девочке стало плохо посреди ночи, но сиделка решила, что в этом нет ничего серьезного. Сегодня утром ей стало хуже, и жизнь малютки в опасности.

– За доктором, конечно, послали?

– Да, ваше сиятельство. Джакомо так и сказал. Но…

– Что «но»?! – перебил я его.

– Ничего такого, ваше сиятельство! Вот только старик сказал, что доктор пришел слишком поздно.

Мое сердце горестно сжалось, к горлу подступили рыдания. Я остановился как вкопанный и велел Винченцо кликнуть извозчика. Вскочив в один из тех обычных экипажей, что повсюду стоят на главных улицах Неаполя в ожидании седоков, я велел как можно быстрее доставить меня на виллу Романи и, предупредив своего Винченцо, что не вернусь в гостиницу до позднего вечера, вскоре уже мчался во весь опор по дороге, ведущей в гору. По прибытии на виллу я нашел ворота распахнутыми, словно в ожидании моего визита, а когда приблизился к парадному крыльцу дома, Джакомо лично встретил меня в дверях.

– Как ребенок? – бросил я в нетерпении.

Дворецкий не ответил, только мрачно покачал головой и указал на мужчину с добродушным лицом, который в это время как раз спускался по лестнице. Я тут же узнал его – это был известный английский врач, живший по соседству. Услышав мой вопрос, он поманил меня за собой в боковую комнату и притворил дверь.

– Дело в том, – заявил доктор