Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд Страница 42

В полдень девушки – каждая обращалась к ней «ma chère» – угощали ее круассанами и cafe au lait[128]; Алабама и Арьенна под тем или иным предлогом совали ей деньги. Мадам приносила ей выпечку и старую одежду. В благодарность Стелла рассказывала каждой из учениц по отдельности, как мадам отметила, что та делает успехи не в пример остальным, а также колдовала над записной книжечкой мадам, чтобы ее восьмичасовой рабочий день от случая к случаю вмещал девять-десять часовых уроков. Стелла жила интригой как дышала.

Мадам была к ней сурова.

– Ты же знаешь, что танец – это не твое. Почему бы тебе не устроиться куда-нибудь на работу? – ворчала она. – Ты состаришься, я одряхлею… и дальше что?

– У меня на следующей неделе концерт. Буду переворачивать ноты и получу двадцать франков. О мадам, пожалуйста, разрешите мне остаться!

Получив свои двадцать франков, Стелла тут же обратилась к Алабаме.

– Если бы ты добавила мне денег, – увещевала она, – мы могли бы купить аптечку для студии. Вот только на прошлой неделе кто-то вывихнул лодыжку… и потом, нам нужно где-то держать раствор для дезинфекции мозолей.

Стелла взяла ее измором, и однажды с раннего утра они вместе пошли за этой покупкой. Им пришлось ждать открытия в золотом солнечном свете, от которого заиграл кристаллами фасад универмага «О прэнтан»[129]. Эта штуковина стоила сотню франков и должна была стать сюрпризом для мадам.

– Вручать будешь ты, Стелла, – предложила Алабама, – я только оплачу. Ты не можешь позволить себе такое расточительство.

– В самом деле, – скорбно отозвалась Стелла, – у меня ведь нет мужа, который готов нести все расходы! Hélas![130]

– Я во многом себе отказываю, – строго ответила Алабама.

Не могла же она злиться на эту бесформенную, унылую польку.

Мадам была недовольна.

– Это нелепо, – сказала она. – В раздевалке и так не повернуться: куда нам девать такой ящик?

Увидев горячечные, слипшиеся от расстройства глаза Стеллы, она отыграла назад:

– Но вещь очень полезная. Пусть стоит. Только ты не должна тратить на меня деньги.

Она поручила Алабаме следить, чтобы Стелла больше не покупала ей подарков.

Мадам негодовала насчет изюма и лакричных леденцов, которые Стелла подбрасывала ей на стол, и насчет русского хлеба, который та приносила в маленьких пакетиках; хлеб с запеченным внутри сыром и хлеб с сахарными шариками, хлеб с тмином и вязкие, черные, трагичные на вид хлебцы, и пахнущий невинностью горячий хлеб только-только из духовки, и затхлые эпикурейские хлебы из иудейских пекарен. Все, на что Стелла могла наскрести денег, приобреталось для мадам.

Вместо того, чтобы одернуть Стеллу, Алабама прониклась ее бессмысленным транжирством. Сама она не могла носить новую обувь: ноги вечно были стерты. Ей казалось преступлением появляться в новых платьях, благоухающих одеколоном, и на весь день развешивать их по стенам студии. Ей мнилось, что она добьется большего, если будет ощущать себя бедной. Пренебрегая массой возможностей сделать свой личный выбор, она тратила стофранковые купюры из своего кошелька на цветы и наделяла букеты достоинствами вещей, которые могла бы купить в иных обстоятельствах: волнующей прелестью новой шляпки, самоуверенностью от нового платья.

На свои деньги она покупала чайные розы вместо атласной парчи в стиле ампир, белую сирень и розовые тюльпаны, подобные изделиям из кондитерской глазури, алые розы – взамен томика Вийона[131], черного и бархатистого, словно крыло насекомого, холодно-синие гортензии, чистые, как свежеоштукатуренная стена, хрустальные капельки ландышей, вазон с настурциями, напоминающими чеканку по латуни, вылепленные из пены анемоны и злонамеренные попугайные тюльпаны, царапающие воздух своими зазубренными венчиками; и сладострастные сплетающиеся пармские фиалки. Она покупала лимонно-желтые гвоздики с запахом карамели, и садовые розы, багровые, как малиновый пудинг, и разнообразные белые цветы, какие может вырастить только флорист. Она дарила мадам гардении, подобные белым лайковым перчаткам, и незабудки с прилавков Мадлен[132], и грозные стрелы гладиолусов, и нежные, разве что не урчащие черные тюльпаны. Она покупала цветы, больше похожие на салатные листья, и цветы, больше похожие на фрукты, а еще жонкили[133] и нарциссы, маки и растрепанный кукушкин цвет, и цветы с великолепными плотоядными чертами, будто прямиком от Ван Гога. Она присматривалась к заполненным стальными шарами витринам и выставкам кактусов близ рю де ля Пэ[134], к товару окраинных торговок, которые продавали в основном декоративные травы и лиловые ирисы, к ассортименту цветочников Рив-Гош, чьи магазины ломились от композиций в рамках, и к уличным рынкам, где крестьяне освежали свои розы ярко-абрикосовой краской и вставляли проволоку в головки тонированных пионов.

Трата денег играла в жизни Алабамы большую роль до того, как она в процессе своей работы утратила нужду в материальных приобретениях.

В студии не было состоятельных девушек, за исключением Нордики. Та приезжала в студию на «роллс-ройсе» и занималась в паре с Алейсией, весьма практичной особой, которая ничем не уступала выпускницам Брин-Мора[135]. Именно Алейсия отбила его высочество у Нордики однако Нордика осталась при деньгах, и как-то у девушек все получилось. Нордика, более миловидная, была подобна светловолосому восклицанию, но задела милорда за живое именно Алейсия. Нордика трепетала от прозрачного возбуждения, которое пыталась подавить – поговаривали, что в балете возбуждение Нордики губило все ее костюмы. Нордика не могла вибрировать в безвоздушном пространстве, и подруге удалось вернуть ее на землю, чтобы она хотя бы оставила себе машину. Обе грозились уйти из студии мадам, потому что Стелла прятала за их зеркалом недоеденную банку креветок, где те медленно скисали. Стелла внушала девушкам, что запах идет от нестиранных вещей. Когда вскрылась правда, бедной Стелле не было пощады. Ей льстило, что в одном с нею классе присутствуют шикарная Нордика и ее подруга – почти то же самое, что зрители.

– Polissonne![136] – сказали они Стелле. – И дома-то есть креветки неприлично, а уж притащить их сюда, как зловонную бомбу…

Дома у Стеллы было не повернуться: даже чемодан приходилось втискивать в чердачное окно, так что половина его торчала снаружи. Банка креветок удушила бы ее в этом крошечном пространстве.

– Забудь, – сказала Алабама. – Я свожу тебя поесть креветок у Прюнье[137].

Мадам назвала дуростью приглашение Стеллы к Прюнье на ужин с креветками. Ей самой были памятны те дни, когда они с мужем вместе уминали икру вблизи вонючей скотобойни на рю Дюфо. Предвестием катастрофы стал для нее на всю жизнь воображаемый образ устричного бара: поход к Прюнье неминуемо должен был повлечь за собой революции, и бедность, и тяготы. Мадам была очень суеверна; никогда не брала чужие булавки, никогда не танцевала в