Смотритель - Энтони Троллоп Страница 32

Разумеется, случай ничтожен в сравнении с десятками тысяч фунтов, о которых мы писали выше, ибо доход смотрителя составляют лишь жалкие восемьсот фунтов в год. Восемьсот фунтов сами по себе не великий бенефиций, и мы вполне готовы допустить, что смотрительские труды для церкви куда ценнее, но коли так, пусть церковь и платит ему из собственных законных средств.

Мы упоминаем сейчас о барчестерской богадельне, поскольку начато судебное разбирательство, которое заденет за живое немалую часть английских церковников. Иск против мистера Хардинга от имени пансионеров подал джентльмен, действующий исключительно на общественных началах. Защита будет строиться на том, что мистер Хардинг не берет ничего сверх назначенного ему как служащему богадельни и не отвечает за размер установленного жалованья. Такой довод безусловно был бы справедлив, иди речь о поденной плате каменщика или поломойки, однако мы не завидуем чувствам священника англиканской церкви, который позволит вложить в свои уста подобный аргумент.

Мы надеемся, что если этот довод и впрямь будет выдвинут, от мистера Хардинга потребуют публичного отчета, в чем состоят его обязанности, какую работу он выполняет и каков размер жалованья, а также кем и при каких обстоятельствах произведено назначение. Мы не думаем, что его ждет большая общественная поддержка, которая искупила бы названные неудобства».

Элинор, читая, заливалась краской негодования, а дойдя до конца статьи, едва отважилась поднять глаза на отца.

– Скажи, милочка, – промолвил он, – что ты об этом думаешь? Стоит ли оставаться смотрителем такой ценой?

– О, папа… дорогой папа!

– Мистер Болд не может отменить эти слова. Мистер Болд не помешает каждому священнику в Оксфорде… нет, каждому джентльмену в Англии прочесть статью. – И мистер Хардинг заходил по комнате, а Элинор в немом отчаянии следила за ним глазами. – И вот что я тебе скажу, – продолжил он уже очень спокойно, в несвойственной ему вымученной манере, – мистер Болд не сможет опровергнуть каждое написанное здесь слово – и я тоже.

Элинор во все глаза смотрела на отца, словно разучилась понимать его речь.

– И я тоже, Элинор, что хуже всего или будет хуже всего, если не найдется средства это исправить. Я много думал после нашего вчерашнего разговора. – Он подошел и обнял ее за талию, как тогда. – Я много думал о том, что сказал архидьякон и что написано в газете, и я действительно считаю, что не имею права здесь находиться.

– Не имеешь права быть смотрителем богадельни, папа?

– Не имею права быть смотрителем богадельни за восемьсот фунтов в год, не имею права тратить на себя деньги, предназначенные бедным. Мистер Болд волен поступить, как сочтет нужным, но надеюсь, он отзывает иск не ради меня.

Бедняжка Элинор! Как горько ей было слышать эти слова! И ради этого она принимала свое великое решение! Ради этого отбросила девичью застенчивость и заговорила тирадами трагической героини! Можно трудиться не для благодарностей, но расстроиться, если их не последует, – так было и с Элинор; можно не придавать значения своей самоотверженности, но досадовать, что ее не оценили. Добро надо творить левой рукой так скрытно, чтобы правая об этом не ведала, но как часто левая рука огорчается, не получив немедленной награды! Элинор вовсе не хотела, чтобы отец чувствовал себя ее должником, однако она предвкушала, как будет радоваться, что избавила его от печалей. Теперь этим надеждам пришел конец; все ее старания были напрасны. Она зря смиряла свою гордость, зря умоляла Болда: совершенно не в ее силах исправить зло!

Элинор мечтала, как тихонько перескажет отцу все, что говорил возлюбленный, и признается, что не нашла в себе мужества его отвергнуть, а потом отец нежным поцелуем и крепким объятием благословит ее любовь. Увы, теперь она не могла начать этот разговор! Говоря о Болде, отец отмахнулся от него как от человека, чьи слова, мысли и поступки ровным счетом ничего не значат. Любезный читатель, случалось ли тебе получить щелчок по самолюбию? Случалось ли, что тебя осаживали, как раз когда ты возомнил себя чрезвычайно важным? Таковы были сейчас чувства Элинор.

– Я не позволю выдвинуть от моего имени этот довод, – продолжал смотритель. – Кто бы ни был прав на самом деле, довод точно не соответствует истине, и автор статьи справедливо говорит, что такая защита отвратительна для всякого честного ума. Я поеду в Лондон, сам увижусь с этими юристами, и если они не предложат мне лучших оправданий, то уйду из богадельни.

– А как же архидьякон, папа?

– Ничего не попишешь, милочка. Есть вещи, которые человек вынести не может… Я этого вынести не могу. – И он положил руку на газету.

– Но архидьякон поедет с тобой?

Сказать по правде, смотритель задумал улизнуть от архидьякона, вернее, оторваться от него на день. Он понимал, что не может предпринять такой шаг, не известив грозного зятя, однако решил написать записку с изложением своего плана и отправить ее перед самым отъездом; доктор без сомнения последует за ним, но на день позже. За этот день, если повезет, он устроит все: объяснит сэру Абрахаму, что как смотритель категорически не согласен с предлагаемой ему защитой, и направит другу-епископу прошение об отставке, так что даже доктор ничего изменить не сможет. Прекрасно зная силу доктора и собственную слабость, мистер Хардинг понимал, что не сумеет настоять на своем, если они будут в Лондоне вместе, более того, если архидьякон узнает о поездке заранее, она не состоится вовсе.

– Нет, вряд ли, – сказал он. – Я уеду прежде, чем архидьякон успеет собраться, – завтра рано утром.

– Так будет лучше всего, – ответила Элинор, давая понять, что оценила военную хитрость.

– Да, милочка, да. Вообще-то я хотел бы сделать все раньше, чем архидьякон сумеет… сумеет вмешаться. В том, что он говорит, много правды. У него хорошо получается доказывать, и я не всегда могу ему возразить, только есть старая поговорка, Нелли: «Каждый знает, где жмет его башмак». Он говорит, мне недостает нравственного мужества, силы характера, стойкости – все это правда. И тем не менее я уверен, что не должен здесь оставаться, если единственная моя защита – в юридической закорючке, так что, Нелли, мы уедем из этого чудесного места.

Лицо Элинор просветлело, и она заверила отца, что всем сердцем с ним согласна.

– Ведь правда, милочка, – сказал тот весело и без прежней принужденности. – Что радости в доме и деньгах, если нас будут злословить?

– О, папа, я так счастлива!

– Дорогое мое дитя! Мне и впрямь