Смотритель - Энтони Троллоп Страница 22

– Силы небесные! – воскликнул архидьякон. – Как странно, что вы по-прежнему не понимаете: нам вообще ничего делать не надо. Зачем нам что-либо говорить о завещании? Мы в своем праве, которое им у нас не отнять; безусловно, на сегодня этого более чем довольно.

Мистер Хардинг встал и в задумчивости заходил по библиотеке. Епископ с болью следил за ним глазами, а доктор Грантли продолжал настаивать, что с точки зрения всякого разумного человека дальнейшие опасения излишни.

– А «Юпитер»? – спросил мистер Хардинг, резко останавливаясь.

– Что «Юпитер»? Собака лает, ветер носит. Придется вам потерпеть. Собственно, это ваш прямой долг. Никто не обещал нам одних роз. – Тут лицо архидьякона преисполнилось нравственного благородства. – К тому же дело совершенно пустяковое, неинтересное для широкой публики, так что «Юпитер» его больше не упомянет, если мы сами не подольем масла в огонь.

И архидьякон всем своим видом показал, что уж он-то в подобных материях смыслит больше других.

Смотритель вновь заходил по комнате. Злые слова газетной статьи, острыми шипами жалящие душу, были по-прежнему свежи в его памяти. Он прочел их не один раз и, что еще хуже, воображал, будто другие тоже помнят их наизусть. Значит ли это, что он останется в глазах людей бесчестным пастырем, которого изобразила газета, что на него будут указывать как на грабителя бедных и не позволят ему оправдаться, очистить замаранное имя, быть честным перед миром, как прежде? Должен ли он все это терпеть, чтобы сберечь ставший уже ненавистным доход и прослыть алчным священником из тех, чье корыстолюбие навлекает на церковь хулу? И зачем? Зачем он должен это терпеть и сойти в могилу оболганным, ибо жить под грузом такого позора не в его силах? Расхаживая взад и вперед по комнате, смотритель решил, что, если ему позволят, охотно расстанется с должностью, покинет уютный дом, простится с богадельней и будет жить бедно, счастливо и с незапятнанной репутацией на то немногое, что у него останется.

Он обычно стеснялся говорить о себе даже в присутствии тех, кого больше всего любил и кто лучше всех его знал. Однако сейчас слова вырвались сами; потоком сбивчивого красноречия смотритель объявил, что не может и не станет больше выносить эти терзания:

– Если можно доказать, что я имею честное и справедливое право на этот доход, как я, Бог свидетель, всегда считал, если этот доход или вознаграждение и впрямь мне причитается, я не менее других желаю его сохранить. На мне забота о благополучии дочери. Я не в тех летах, когда легко отказаться от привычного, и я не меньше других стремлюсь доказать миру свою правоту и сохранить место. Однако я не могу сделать это такой ценой. Я не в силах терпеть то, что терплю сейчас. Скажете ли вы мне так поступить? – И он почти в слезах взмолился к епископу, который, встав с кресла, опирался теперь на руку друга; они стояли по дальнюю сторону стола, лицом к архидьякону. – Скажете ли вы мне сидеть спокойно и равнодушно, когда обо мне во всеуслышание говорят подобные вещи?

Епископ жалел его и сочувствовал ему, но не мог дать совета. Он сказал только:

– Нет-нет, от вас не попросят ничего, что вам огорчительно. Как велит сердце, так вы и поступите, как сочтете правильным. Теофил, не надо, прошу, не убеждай смотрителя делать то, что его огорчает.

Архидьякон не мог посочувствовать, зато мог дать совет, и он видел, что пришло время говорить со всей твердостью.

– Милорд, – обратился он к отцу (тишайший епископ, слыша от сына это обращение, всякий раз трепетал, ибо оно не сулило ничего доброго), – милорд, есть два вида советов: одни хороши для сегодняшнего дня, другие – для будущего, и я не могу советовать то, что кажется полезным сегодня, но в дальнейшем принесет вред.

– Да-да. Да, наверное, – проговорил епископ.

Он вновь опустился в кресло и закрыл лицо руками. Мистер Хардинг сел у дальней стены, наигрывая про себя мелодию, сообразную бедственному случаю. Архидьякон вещал, стоя спиной к пустому камину.

– Кто бы думал, что злосчастный вопрос окажется настолько болезненным! Нам всем следовало это предвидеть, и события развиваются ничуть не хуже, чем мы ожидали. Однако непростительной слабостью было бы отказаться от борьбы и признать себя виновным из-за того, что расследование мучительно. Мы должны думать не о себе; в определенной степени нам доверены интересы церкви. Если обладатели бенефициев станут отказываться от них при первых же нападках, то атаки будут возобновляться, пока мы не лишимся всего, и что тогда? Англиканская церковь, оставленная своими защитниками, падет. То, что верно для многих, верно и для одного. Если вы под градом обвинений откажетесь от смотрительского места и законного дохода в тщетной попытке доказать собственное бескорыстие, вы мало что не преуспеете в своей цели – вы еще и нанесете тяжелый удар собратьям-священникам, подтолкнете каждого вздорного диссентера в Англии к аналогичному иску против других источников церковного дохода и подведете тех, кто готов всеми силами вас поддерживать. Я не могу вообразить большей слабости и большей ошибки. Вы не верите в справедливость обвинений, не сомневаетесь в своем праве занимать место смотрителя, вы убеждены в собственной честности и тем не менее сдаетесь перед ними из трусости.

– Трусости! – укоризненно повторил епископ.

Мистер Хардинг сидел неподвижно, глядя на зятя.

– А как это назвать, если не трусостью? Разве причина не в страхе перед лживыми обвинениями? Что это, как не трусость? А теперь посмотрим, так ли ужасно зло, которое вас пугает. «Юпитер» печатает статью, которую, без сомнения, прочтут многие, но сколько из тех, кто хоть в чем-нибудь разбирается, поверит «Юпитеру»? Всем известно, каковы цели этой газеты. Она поддержала нападки на лорда Гилдфорда, на рочестерского настоятеля и на десяток епископов. Нет сомнений, что она подхватит любой подобный иск, честный или бесчестный, справедливый или несправедливый, законный или незаконный, если он будет ей на руку. Разве не все это давно поняли? Да кто из ваших хороших знакомых станет хуже о вас думать после статьи в «Юпитере»? И что вам до тех, кто вас не знает? Я не стану говорить о вашем благополучии, но скажу другое: непростительно в запальчивости – а это именно запальчивость – оставить Элинор без средств к существованию. А если вы все же на это решитесь и покинете место смотрителя, то что это даст? Коли у вас нет права на будущие доходы, то не было права и на прошлые. Значит, если вы уйдете с должности, от вас